Иной разум. Как «думает» искусственный интеллект? - Андрей Владимирович Курпатов

Глава третья Иллюзия понимания

Каждый субъект плетёт вокруг себя свои отношения с вещами, как паук паутину, и живёт в этом самостоятельно сотканном мире. Это и есть его умвельт.

Якоб фон Икскюль

Мы приблизились к ключевой теме этой части книги — к иллюзии понимания. Начиная с «Красной таблетки» и заканчивая «Историей твоего „я“», я пытался последовательно развенчать миф о том, что у человека есть некое «я» в том виде, в котором мы его в себе ощущаем.

• У нас есть разнообразные представления о себе и есть некое знание себя («я-концепция», «сознательное я»).

• У нас есть множество социальных ролей, которые мы отыгрываем, даже не замечая этого (множество наших «социальных я»).

• Наконец, у нас есть наше «животное я» — то есть та самая самость, которая приходит в ужас, когда оказывается перед реальной физической угрозой (например, в момент автомобильной аварии), или в неописуемый восторг, когда ей предлагается испытать страстное удовольствие (от калорийной еды, страстного секса или безоговорочной победы над противником).

Но это не какой-то отдельный «субъект», не «личность», а целая «толпа» нейрофизиологических доминант. По сути — неких центров силы, с которыми мы отождествляемся в тот или иной момент времени, в зависимости от внешних обстоятельств и собственных внутренних состояний.

У нашего воображаемого «субъекта», у нашей «личности» нет ни подлинной власти над нашим мозгом, ни даже какого-то конкретного места в нём.

Более того, мы всё больше убеждаемся в том, что и гипотезы Зигмунда Фрейда были, по сути, верны, и данные экспериментов Бенджамина Либета не так уж плохи, и исследования Майкла Газзаниги[52] вполне заслуживали хотя бы части Нобелевской премии, доставшейся Роджеру Сперри…

Да, самые что ни есть современные исследования мозга подтверждают: наше сознание — лишь фантом, который бежит вприпрыжку за теми решениями (пониманиями), которые возникают — в некотором смысле, сами собой, естественным образом — в сложных нейронно-сетевых структурах нашего мозга.

Наше сознание создаёт «легенду» — объяснение или даже оправдание нашим решениям постфактум, а затем и вовсе присваивает эти решения себе. С какой целью? Просто для того, чтобы мы сохранили иллюзорное «единство и целостность нашей личности» — то есть делает это для поддержания самого себя.

Чем же в таком случае является наше «понимание»? Наверное, трудно представить какое-то «понимание» без понимающего — того, кто этим пониманием обладает… И в этом, собственно, заключается парадокс: мы чувствуем, что что-то понимаем, а потому нам нужен кто-то, кто будет этим пониманием обладать. Соответственно, нам до зарезу нужен этот самый «субъект» в самих себе.

Мы можем сколько угодно убеждать себя различными научными доводами, но, даже усвоив их все от корки до корки, как «Отче наш», мы вернёмся к тому, с чего начали, — к тому, что нам нужен этот понимающий — «субъект», «личность», «душа». Поэтому я и назвал в «Истории твоего „я“» эту странную игру нашего мышления в поддавки с самим собой — «петлёй Уробороса».

Удивительно ли с учётом всего этого, что мы на самом деле не понимаем того, что мы в действительности понимаем? Нет, не удивительно. Удивительно ли, что мы всеми силами пытаемся объяснить себе своё понимание, высказать «то, что мы понимаем»? Нет, не удивительно. Удивительно ли, что само — наше собственное — «понимание» остаётся скрытым от нас? Нет, и тут удивляться нечему.

Человек Заблуждающийся

Я знаю то, что ничего не знаю.

Но другие не знают даже этого.

Сократ

Предлагаю сделать небольшую экскурсию… И отправимся мы не в стерильную научную лабораторию, где мерно жужжит аппарат МРТ, а на залитую солнцем рыночную площадь древних Афин. Здесь, среди торговцев, политиков и самопровозглашённых мудрецов, 2 500 лет назад появился человек, который умудрялся заставлять всякого чувствовать себя крайне неуютно.

Да, это Сократ — мастер повивального искусства для благородных мужей, который помогал родиться их мысли. Впрочем, эти «роды» скорее напоминали идеологическую диверсию. Неслучайно собеседники часто сравнивали Сократа с электрическим скатом — морской тварью, которая парализует свою жертву внезапным разрядом.

Радикальное сомнение

Чем же достигался этот странный психологический эффект? Всё очень просто — Сократ показывал своему собеседнику, что он не может опираться на своё «понимание». Да, у него может быть ощущение предельной очевидности и ясности, понятности вопроса буквально до мозга костей. Но это лишь иллюзия, которая легко разбивается — стоит вам задать несколько уточняющих вопросов.

В результате человек, который был только что абсолютно уверен в своём понимании, полностью терялся, застывал в оцепенении, а иногда приходил в такой ужас, что буквально спасался бегством. Эти мизансцены с поистине литературным изяществом описаны Платоном в его диалогах. Сократ предстаёт в них не как мудрец, которому известна истина, а как человек, который показывает: всё, что мы знаем и понимаем, лишь иллюзия из мира теней «платоновской пещеры».

Как именно Сократ производил эту «разборку» чужого понимания на глазах у изумлённой публики? Его тактика была обманчиво проста и состояла из нескольких шагов.

Сначала надо убедиться, что человек верит в то, что он говорит, — в свои объяснения, в то, как он понимает тот или иной вопрос. Например, в диалоге «Евтифрон» Сократ встречает жреца, который направляется в суд, чтобы обвинить в убийстве собственного отца[53]. Евтифрон абсолютно уверен, что поступает благочестиво, в полном согласии с волей богов.

Сократ обращается к Евтифрону с видом смиренного ученика: «О, мудрый Евтифрон! Раз уж ты так уверен в своём поступке, научи и меня, невежду: что есть благочестие?» Вопрос кажется жрецу элементарным, почти детским. Исполненный гордости, он даёт очевидный ответ: «Благочестие — это то, что угодно богам». Кажется, всё логично.

Теперь Сократу остаётся лишь задать уточняющий вопрос: «Постой, но ведь мы знаем из мифов, что боги постоянно ссорятся между собой. То, что угодно Зевсу, часто неугодно Гере. Получается, один и тот же поступок может быть одновременно и благочестивым, и нечестивым?» И Евтифрон вынужден признать, что его определение не работает.

В другом диалоге — «Лахет» — Сократ беседует с двумя прославленными полководцами. Они — герои, эксперты по «мужеству». Но любая их попытка определить, что такое «мужество» — «стоять в строю и не отступать», «разумная стойкость» и т. п., — разбивается о контрпримеры Сократа. Например, скифские всадники славятся своей стратегией отступления, чтобы заманить врага в ловушку, — разве это не мужество?

С каждым новым вопросом тиски сжимаются — собеседники начинают злиться и, путаясь в словах, противоречат самим себе. «Понимание», в