Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага
– Ладно, ты меня успокоил.
– В общем, – подытожил палеонтолог, – бактерии, конечно, питаются, но не испытывают чувство голода.
– А для чего нужно самосознание, кроме как для переживания голода и смерти?
– А для чего оно корове?
– Не знаю.
– А я тебе скажу: ни для чего. Оно полезно таким социальным животным, как мы, для ведения политики. И не путай стадное с социальным. Но, эй, как же хорошо отправиться посреди недели в путешествие, сбежать из колледжа, пусть даже в такой дождь!
– А куда мы все-таки едем?
– Увидишь. Наслаждайся сюрпризом.
По настоянию Арсуаги я обратил внимание на буковый лес справа от нас, где деревья были цвета меди. Затем нашему взору открылась дубовая роща. Солнце и облака сменяли друг друга в своеобразной дуэли, как будто кто-то наверху баловался, включая и выключая свет. Меня стало клонить в сон, гул двигателя убаюкивал, к тому же я плохо спал предыдущей ночью, размышляя о предстоящем путешествии в неизвестность.
– Извини, – сказал я, – я вздремну.
– Не переживай, у меня все под контролем.
Спустя какое-то время палеонтолог разбудил меня:
– Только взгляни на это, – растормошил меня палеонтолог с выражением лица человека, уверенного, что он делает неординарный подарок.
«Этим» оказался один из самых популярных пеших туристических маршрутов «Рута-дель-Карес». Место сие я узнал сразу, потому что много лет тому назад, еще в университетские годы, я со своими друзьями проходил здесь к Пикос-де-Эуропа. Река Карес бежит по узкому проходу, оврагу, настоящему ущелью, которое соединяет Леон с Астурией подобно пищеводу, соединяющему глотку с желудком. Дорога, очень узкая, идет параллельно реке, оставшейся справа от нас. По обе стороны взору открываются лишь высоченные каменные стены с редкой, но густой растительностью там, где ей удалось пробиться сквозь горную породу. Из расщелин этих колоссальных творений природы то тут, то там вырываются наружу ручьи – иногда настоящие водопады, – полагаю, с дождевой водой. Я прикинул, мы должны были ехать уже часа три-четыре, если не больше, но пролетели они совершенно незаметно.
– Ты очень хороший водитель, – отметил я, очнувшись.
– Спасибо, дружище.
Палеонтолог действительно водит спокойно и аккуратно, не дергается, не совершает резких маневров, не тормозит и не давит на педаль газа, как новичок, и вообще бережно относится к своему «Жуку», модели, спасшей компанию «Ниссан» от разорения. Серпантин в извилистом ущелье заставлял его без устали крутить руль. Мы петляли, лавировали, вычерчивали кривые в том ущелье, дорога по которому больше походила на лабиринты памяти, чем на реальный ландшафт.
Так, не покидая лазейку, созданную самой природой и рекой Карес, по которой мы движемся словно младенец по родовым путям, мы добираемся до поселка под названием Лас-Аренас в астурийском муниципалитете Кабралес, у самого подножья горного хребта Пикос-де-Эуропа. Палеонтолог притормозил в месте, согласно его словам, имеющем стратегическое значение, и мы погрузились в созерцание пика Наранхо-де-Бульнес, который, будто тотем, возвышается среди массивов Урриэллу на высоте около двух тысяч пятисот метров над уровнем моря (мы находились на высоте порядка ста сорока).
Вид открывающейся перед нами панорамы ввел палеонтолога в состояние медитации.
– Навсегда запомни этот момент, – произнес он.
– Непременно, – пораженный, вымолвил я.
– Бог, возможно, во многом напортачил и как часовщик, и как архитектор, и как инженер, и даже как биолог; вот взять хотя бы жуков: как по мне, со скарабеями вышел явный перебор. Но как ландшафтный дизайнер он сущий дьявол. И даже не спорь.
Я и не стал.
– А теперь, – заключил он, – предлагаю поесть, время подходит.
Мы зашли в ресторанчик в Лас-Аренас, где нас ждали Педро Саура и Рахиль Асиаин, два друга палеонтолога, которые, как я вскоре узнал, вели раскопки в одной из древних пещер неподалеку. Педро и Рахиль были одеты в грязные комбинезоны, полагаю, из «Декатлона».
– Мы из пещеры – и сразу сюда, – начали оправдываться они, с опаской поглядывая на мой наряд.
Я слышал, как они задумчиво говорят один другому: «Он, наверное, собирался на презентацию книги в Королевском Дворце».
К чему палеонтолог во всеуслышание добавил:
– Мы уже договорились, что в один прекрасный день я отведу его в «Декатлон».
На первое нам подали суп с потрохами. Я говорю «с потрохами», потому что вид его напомнил мне требуху, плававшую в супе, который мама в моем детстве подавала дома на Рождество и вид которого вызывал у меня рвотный рефлекс, так как отец сравнивал его с «первичным бульоном».
«…в котором зародилась жизнь», – добавлял он, глядя на нас по очереди, одновременно печально и удивленно.
Вот откуда взялись я, мои братья и все человечество: из мутного, темного супа с куриными потрошками и толченым миндалем. Из лужи.
Педро Саура, заслуженный профессор изящных искусств, был примерно моего возраста и вместе со своей женой Матильдой Мускес, ныне покойной, являлся автором реплики потолка Альтамиры, неопещеры, расположенной рядом с местом оригинальных раскопок. Рахиль Асиаин, которой, по моим подсчетам, было около тридцати лет, работала под руководством Сауры над докторской диссертацией, посвященной умелому использованию подручных материалов художниками палеолита. Она изучала, как древние люди использовали наскальные рельефы, чтобы выделить определенные части нарисованных фигур (например, передние конечности и загривок бизона).
Между этой троицей сразу же установилась невидимая связь, и я явно был лишним в их компании, что позволило мне стать свидетелем той радости, которую может вызвать у единомышленников встреча у подножия Пикос-де-Эуропа в один из ноябрьских дней. У Педро был искренний смех и улыбка, от которой сразу становилось легко и спокойно. Палеонтолог сразу же взялся шутить и болтать без умолку – верный признак того, что он счастлив. Рахиль Асиаин была более сдержанна, возможно, потому что она была в меньшинстве как с точки зрения гендера (хотя правильнее было бы сказать пола), так и с точки зрения возраста, и, как мне показалось, влилась
