Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Я-то часто читал в разных книгах, что персидское слово по нашему значит «жрец» <…> Слышите ли вы, скудоумные обвинители магии, слышите ли вы, что магия есть искусство, угодное бессмертным богам, коих умеет верно ублажить и верно уважить, а стало быть, что магия благочестна и сведуща в делах божеских, издревле знатна славою зиждителей своих Зороастра и Оромазда, что она – первосвященница небожителей, ибо первенствует среди царских наук, а потому у персов случайному человеку стать магом ничуть не более возможно, чем ненароком сделаться царем?[525]
Он противопоставляет это просвещенное понимание магического искусства, когда обвинение скорее представляется высокой похвалой, чем клеветой о незаконном и опасном использовании мистической силы. Если верно второе определение, то он хочет знать, почему его обвинители не боятся его власти:
Ежели так оно и есть, то почему не дозволено мне знать ни прекрасных словес Залмоксиса, ни священнодейства Зороастрова? Впрочем, ежели обвинители мои думают, как думает чернь, будто сущий маг – это тот, кто из бесед с бессмертными богами усвоил некие неслыханной мощи колдовские заговоры и оттого имеет силу сделать все, чего ни пожелает, – ежели так, мне остается лишь подивиться, как это они не побоялись обвинить того, кто по собственным же их утверждениям столь могуч! Да ведь от такого сокровенного и божественного могущества никак не уберечься, здесь привычные способы не годны[526].
Апулей продолжает демонстрировать нелепость предположений его недоброжелателей, утверждая, что в любом случае описываемые ими действия не соответствуют портрету мага, а скорее являются действиями философа и ученого. Таким образом, он превращает инвективу в клевету на философию и на этом основании защищает свою эрудицию, бедность и природное любопытство. Блестящее образование и ораторское искусство Апулея позволили ему выйти из опасной правовой ситуации; обвинения в магии могли привести к смертной казни[527]. С помощью риторического мастерства Апулею удалось представить истцов как антиинтеллектуалов, жадных до богатства, и укрепить свою репутацию сочувствующего философа-ученого. Таким образом, случай Апулея демонстрирует, как именно веру в опасную силу магии и коварство магов могли использовать для того, чтобы погубить человека.
Христианство, конкуренция и магия
Христианство возникло в религиозно плюралистической Римской империи и боролось за новообращенных с другими проповедниками спасения[528], такими как Аполлоний Тианский и богиня Исида. Подобно описанному Апулеем посвящению Исиды, обещавшему спасение от жестокого господства Фортуны и улучшение участи как в этой жизни, так и в мире грядущем, крещение во Христа, согласно Павлу, сулило сотериологические блага: воскрешение и духовное преображение[529]. Христианские инициаты облекались в нетленную природу по подобию Христа (1Кор. 15:53) и принимали крещение в смерти Христа, разделяя также его воскресение и обещание вечной жизни (Рим. 6). Благодаря этой ритуальной инициации христиане приобретали новую идентичность и общину, которая давала им чувство принадлежности[530]. Более того, апокалиптические ожидания наделяли смыслом жестокость римской гегемонии, а человек становился актором исторической драмы, разворачивавшейся на его глазах. Некоторые утверждали, что это были родовые муки последних времен, в которых человеческие страдания обретали суть и даже цель во исполнение божественного пророчества[531]. Терпящие гонения в конце концов восторжествуют и осудят кровавый триумф непочтительных римлян, наслаждавшихся своей имперской алчностью[532]. Будучи конкурентом на религиозном рынке, христианство – особенно его более экстатические и «причудливые» (с точки зрения римлян) формы – превратилось в мишень для обвинений в магии[533]. Некоторые христиане также использовали обвинения в магии против других своих «коллег», пытаясь оттеснить соперников на второй план и присвоить себе божественную силу. Чтобы понять, как христианские авторы использовали дискурс колдовства в борьбе за религиозный авторитет, мы должны сначала рассмотреть обвинения в магии, выдвинутые против самих христиан.
Обвинения в магии со стороны «чужаков»
Христианство вызывало подозрение и презрение у многих соседей. Одно из самых ранних обширных описаний новой религии из нехристианского источника рассказывает об исследовании этого «суеверия» и его странных и оккультных практиках. В письме к императору Траяну Плиний Младший просит совета, как справиться с проблемой христианства. Он утверждает, что его нынешний метод борьбы с незаконным суеверием заключается в том, чтобы спросить обвиняемого, признает ли он себя христианином. Если обвиняемые упорствовали и отвечали так и в первый, и во второй, и в третий раз, Плиний отсылал их на казнь, «каково бы ни было то, в чем они сознавались, их упорство и нераскаянность, конечно, заслуживают кары»[534]. Плиний пишет, что счел необходимым подвергнуть пыткам двух рабынь, занимавших должность диаконисс, чтобы выведать подробности. Но он «ничего другого не нашел здесь, кроме суеверия грубого и безмерного». Он также опросил людей, которые утверждали, что прежде исповедовали христианство, и они описали свои практики следующим образом:
Вся их вина, по их словам, состояла в том, что в известные дни, рано утром, они сходились вместе и пели песнь Христу как Богу, что во имя религии (sacramento) они обязывались не на преступление какое-нибудь, но к тому, чтобы не красть, не грабить, не прелюбодействовать, честно держать свое слово и возвращать вверенные залоги, что после этого они расходились и затем собирались снова для вкушения пищи, впрочем, обыкновенной и невинной[535].
Хотя Плиний, похоже, сомневается в реальной опасности, исходящей от этого «суеверия грубого и безмерного», некоторые элементы почти наверняка вызвали бы подозрение, особенно в их сходстве с магией или другими видами неподобающего ритуального поведения. Такая деятельность в конце концов привела к скандалу, описанному Титом Ливием. Он описывает «Вакховы таинства» как «рассадник всяческого разврата» и где верхом благочестия была готовность «творить невыразимые мерзости»[536]. Хотя это событие произошло примерно за триста лет до допроса Плинием двух женщин-пресвитеров, о нем вспомнил Ливий в своем труде Ab urbe condita (ок. 29 г. до н. э.), и оно вновь стало актуальным для римской аудитории начала II века, которая все чаще стремилась охранять границы «римской религии»[537]. Таким образом, вакхический скандал мог послужить прецедентом, на который римляне ссылались, когда пробовали определить, какие ритуальные практики законны, а какие нет[538]. Христиане встречались тайно и по ночам. Они приносили друг другу клятвы, поклонялись казненному преступнику и разделяли священную
