Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум
В качестве такого примера может служить, в частности, судьба ускоков. Главными центрами их размещения были города-крепости Клис и Сень (Цень, Ценг) на Адриатическом побережье и Жумберка на хорватско-словенской границе. Ещё в 1521 г., после падения Белграда, и далее сербские, боснийских и восточно-хорватские беглецы стали переселяться на австрийскую территорию под названием влахов, сербов, рашчан, краишников, ускоков. Последнее наименование закрепилось за краишниками Жумберацкой и Сеньской капитаний. Основное ядро военных поселений Сеня составили ускоки, переселившиеся сюда из Клиса после его падения в 1537 г. Источниками существования ускоков являлось собственное хозяйство и военная добыча от нападений (наскоков) на сопредельные турецкие владения. Но, поскольку османское наступление на Европу в XVI в. продолжалось, ситуация для ускоков становилась всё сложнее. В 20‑х гг. XVI в. туркам удалось овладеть важнейшими хорватскими крепостями в Далмации — Обровацем, Книном и Синем, а в 1537 г. пало последнее хорватское укрепление в Далмации — Клис, который в течение многих лет ускоки героически обороняли [35, с. 229, 237].
Уже в 1535 г. поселенцам-ускокам были дарованы Фердинандом I большие привилегии и свобода от податей. Во время военных действий ускоки стали получать денежное вознаграждение и имели право на 2/3 военной добычи. Таким образом, в XVI в. в пограничных районах империи Габсбургов постепенно сложилась укрепленная пограничная полоса, так называемая Хорватско-Славонская Крайна (или «Военная Граница»), имевшая определенную автономию, но всё больше приобретавшая подчиненный Габсбургам характер. Крайна была заселена полусвободным населением — ускоками, «краишниками», «граничарами» и т. д. Сходство с Украиной проявлялось не только в названии «Крайна». Сложившееся здесь крестьянское население очень напоминало украинское (и южнорусское) казачество, выполнявшее очень сходные военно-политические функции. В начале XVII в. за вольными поселенцами Крайны закрепилось наименование граничар [36, с. 392; 52, с. 117–118].
Нечто подобное произошло и с венгерскими хайдуками в приграничной полосе Венгрии: в начале XVII в. 10 тыс. хайдуков за доблесть и заслуги в борьбе с османами по инициативе полководца князя И. Бачкаи были переведены властями в сословие мелких дворян. Однако после смерти Бачкаи венгерские феодалы организовали нападение на хайдутские поселения, на что хайдуки ответили восстанием [23, с. 309, 310–311, 333].
Похожие процессы на Балканах шли и по ту сторону границы. В конце XVII в. турецкое правительство было вынуждено легализовать часть отрядов клефтов, признав за ними функции внутренней стражи. Те из клефтов, что вступили в соглашение с турецкими властями, стали называться арматолами. Командир такого отряда — капитан — имел военную власть в пределах определенного района — арматолука. Он удерживал в свою пользу часть налогов, собиравшихся с жителей армоталука. Со временем должность капитана стала передаваться от отца к сыну. Эти капитанские династии играли важную, хотя и противоречивую роль. Туркам иногда удавалось использовать арматолов для борьбы с их вчерашними товарищами — клефтами. Но, несмотря на это, отряды вооруженной райи (покоренного народа, буквально — стада. — А. Ш.) всегда оставались на подозрении у турок. Нередки были конфликты между капитанами арматолов и турецкими пашами, и иногда арматолы вновь становились клефтами, а в случае открытых восстаний могли присоединяться к повстанцам [27, с. 459].
И конечно, как тут не вспомнить о служилых казаках в Московской Руси — Российской империи и о реестровых казаках в Речи Посполитой. Правительство последней в течение нескольких десятилетий вплоть до восстания Б. Хмельницкого 1648–1654 гг. старалось привлечь на свою сторону часть запорожских казаков в качестве так называемых реестровых, количество которых оно старалось удерживать в рамках не более 6 тысяч (в то время как вольные [низовые] казаки составляли число примерно на порядок выше). Но вскоре поляки пришли к неутешительному выводу: «легче землю на волке пахать, чем заставить казаков с казаками воевать». Уже в самом начале восстания большинство реестровых перешли на сторону Б. Хмельницкого.
В начале XVIII в. на «польской» Правобережной Украине казачество было поляками уничтожено, и как явление прекратило там свое существование. Но на смену пришло родственное ему, хотя и довольно своеобразное движение гайдамаков. Тогда польские власти попытались переманивать на свою строну некоторых гайдамацких атаманов и использовать их в борьбе с остальными; впрочем, все это оказалось почти всегда безуспешным (самый известный удачный для властей случай — история с Саввой Чалым).
И среди «классических» итальянских бандитов на протяжении всего существования данного явления находилось немало таких, кто шёл на службу баронам и начинал действовать не только против непокорных крестьян, но своих вчерашних братьев по борьбе. Подобные типы встречаем в классическом итальянском романе Алессандро Мандзони «Обручённые: Миланская хроника XVII века, найденная и обработанная её издателем». В Испании, будучи помилованным, по предложению властей перешёл к ним на службу знаменитый разбойник Эль Темпромильо. Он стал командиром Андалузского эскадрона общественной безопасности и погиб в 1833 г., преследуя бандита Эль-Барбарелло [31].
Имели место попытки правителей ряда европейских стран (Англии, Франции, Нидерландов) принимать на службу и морских разбойников — пиратов. Вспомним, например, «Одиссею капитана Блада», где английские колониальные власти, вынужденные считаться с силой и авторитетом капитана Блада и его команды, пытаются привлечь их в ряды королевского флота: ситуация почти классическая. В реальности было несколько таких случаев, наиболее известный из которых — переход на службу королевскому английскому флоту известного предводителя Генри Моргана, в котором власти нашли верного слугу в борьбе с вольным пиратством в Карибском море [53]. Чуть позднее его дело продолжил другой бывший пират — Бенджамин Хорниголд.
В итоге длительных и драматических исторических перипетий некоторая часть социального разбойничества трансформировалась в обыкновенный банальный разбой и бандитизм (уголовщину, гангстеризм, наёмничество или, как бы сейчас сказали, наёмное киллерство). Примером здесь с оговорками могут служить: бразильские кангасейрос, североамериканские гангстеры и другие подобные явления, в которых не было недостатка. Это был тупиковый путь, заведомо обречённый на гибель, причем ещё более быструю, чем бандитизм социальный.
Достойным выходом для социального бандитизма в разные времена могла стать какая‑либо объективно возникшая историческая перспектива. Варианты такой перспективы: присоединение к антифеодальному восстанию, крестьянской войне или войне национально-освободительной (часто эти типы войн взаимно переплетались) и, наконец, интеграция в начавшуюся революцию: буржуазную, буржуазно-демократическую, национально-демократическую и, в отдельных случаях, социалистическую. Такие случаи известны, хотя и здесь были свои варианты: кто‑то смог сделать военно-политическую карьеру (Теодорос Колокотронис, Григорий Котовский, Франциско [Панчо] Вилья, некоторые кавказские абреки и китайские бандиты). Но часто бывало и так, что революционная власть начинала тяготиться такими союзниками (или, вернее, попутчиками) со всеми вытекающими из этого последствиями. Уж очень неуправляемыми и самостоятельными могли они этой власти казаться.
XX век — время угасания последних сполохов социального бандитизма, который в это время частично выродился или
