Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум
* * *
Мотивы разбоя вообще, в том числе конкретно социального разбоя, были довольно разнообразны: бедность и нищета; социальное сопротивление и жажда справедливости; личная месть, нажива и обогащение; удаль (или, как бы сейчас сказали, авантюризм и экстрим). Для отдельных представителей разбойничества нельзя исключать и психологическую девиантность. Но нас интересуют прежде всего и в основном те разбойники и те их качества, которые характерны или тяготеют именно к социальному бандитизму.
Бедность и нищета. Эти мотивы ухода в разбойники Ф. Бродель рассматривает применительно к XVI в. как одни из главных [3, с. 546]. Необходимо принимать во внимание то, что эксплуататорское общество зачастую не обеспечивало трудящимся не только жизненных перспектив как таковых, но и, временами, вообще перспектив физического выживания, ставя на грань голодной смерти. Здесь также уместно вспомнить П. А. Сорокина, который в работе «Голод как фактор» показал, что недостаток питания и угроза голодной смерти серьезно влияют на сознание людей, радикально меняя все их поведение. «Может показаться, — рассуждает по близкому поводу А. В. Коротаев, — что к современности это [существование на грани голодной смерти] никакого отношения не имеет. И действительно, в полностью модернизированных обществах логика меняется. Однако дело в том, что отнюдь не все общества сегодня модернизированы. …В странах тропической Африки очень простая закономерность: если три года среднее потребление продуктов питания составляет 1850 ккал на человека в день — ждите гражданской войны, поскольку это уже грань голодного выживания. В такой ситуации находятся многие народы: собрав урожай, люди понимают, что до следующего урожая не доживут. И если рядом какая‑нибудь банда или отряд повстанцев, то присоединиться к ним — это просто рациональный выбор. <…> Этот простой механизм действовал все тысячи лет существования человечества и продолжает действовать. Правда, сейчас — преимущественно в тропической Африке…» [51, с. 96].
Личная месть, жажда справедливости, социальное сопротивление. Эти три мотива часто взаимосвязаны и накрепко переплетены. В одной из мексиканских народных песен [48, с. 7] говорится:
Мне не жить, покуда не верну
То, что отнял у меня патрон:
Маленькое ранчо и жену,
Стол с нехитрой пищей, мирный сон,
Дикий вой койота на луну,
Пашню эту, что со всех сторон
Тянется к напеву и зерну…
Много ль нужно, что бы быть счастливым:
Дети и любимая жена,
Поцелуй, глоток-другой вина,
Да маис, желтеющий по нивам.
Нажива и обогащение. Этот мотив был характерен прежде всего для банальных разбойников, но он почти неизбежно примешивался и к благородному разбою. Каждый разбойничий атаман должен был иметь свой «золотой запас», желательно немалый, и не обязательно только для себя, но и для общего дела. Даже если такого запаса не удавалось реально создать, то народ всё равно наделял атамана таким богатством в песнях и преданиях. Практически каждому известному разбойнику молва приписывала богатые клады и схроны, и до настоящего времени некоторые энтузиасты с упорством, достойным лучшего применения, ищут эти разбойничьи (и пиратские) клады.
Удаль. Авантюристы и экстремалы существовали во все времена, и в отношении некоторых разбойников нельзя исключать наличие в том числе и таких мотивов.
Конечно, правильнее было бы говорить о комбинации в разных пропорциях всех перечисленных выше мотивов и причин.
Рядом с социальным разбоем был и просто разбой (беспринципный, в отличие от социального), хотя грань между первым и вторым была тонка и подвижна. Известно немало случаев, когда тот или иной отряд социальных разбойников вырождался в банальную уголовщину, гангстеризм и т. п.
Здесь нужно уточнить, что даже обычный разбой, известный с незапамятных времен, не будучи социальным движением в собственном смысле слова, являлся несомненным симптомом социального брожения низов, проявлением назревавшего в них протеста, готовности к социальной борьбе. Сам факт существования большого числа вооруженных отрядов партизанского типа (банд, шаек, ватаг по традиционной общепринятой терминологии властей) достаточно показателен: он свидетельствует о распространенности подобного выражения неприятия социальной действительности.
Для социальных разбойников, и особенно для их предводителей, был характерен и в известной мере обязателен определенный набор поведенческих черт, или же «комплекс Робин Гуда», означавший смелый вызов несправедливой власти и готовность вести борьбу для защиты угнетенных, а не только в пользу лично себя. В этой связи атаман должен был обладать определенным набором личных харизматических качеств: мужеством и решительностью; рассудительностью и выдержкой; справедливостью (пусть даже иногда и жестокой, это прощалось); известной долей альтруизма и великодушия. Мужественность атамана и его авторитет должна была подчеркивать и оттенять женщина — жена или же подруга: красивая и смелая, готовая разделить с предводителем его судьбу — успех и славу, неудачи и поражения, а иногда и смерть.
Восхищавший многих романтический альтруизм благородных разбойников отчасти (именно отчасти, а не совсем) объяснялся весьма прозаическим прагматизмом: им нужна была всесторонняя народная поддержка, без которой ни одно партизанское формирование прочно существовать и активно действовать не может. Хотя, конечно, народные массы поддерживали благородных разбойников и помогали им не только и не столько из-за денег.
* * *
Государство в конечном счёте всегда сильнее, и те разбойники, которые пытались оставаться верными своим социальным протестным идеалам справедливости до конца, изначально были обречены на разгром. В этом и фатализм, и трагический героизм социальных разбойников. Даже их главный козырь — неуловимость и внезапность — в конечном счёте рано или поздно давал сбой, поскольку государство использовало целый набор средств: агентуру, денежные награды (немало случаев, когда атамана предавал кто‑то из числа его сподвижников, в том числе и ближайших), спецотряды, наконец, армейские части (вспомним развязку в литературной истории с ватагой Дубровского).
Кроме того, иногда власть прибегала и еще к одному известному с древних времен и многократно испытанному приему: «разделяй и властвуй». Дело в том, что подобные ватаги по предложению заинтересованных властей иногда шли на своеобразный союз с государством (особенно в зонах хронической геополитической неустойчивости, на границах миров и цивилизаций: здесь сотрудничество было выгодно обеим сторонам). Для разбойников это был шанс более-менее достойного выживания, но они после этого уже переставали быть социальными разбойниками. Так появились: реестровые и служилые казаки в Московской Руси и Речи Посполитой; ускоки, граничары и служилая часть хайдуков на «Военной Границе» Габсбургов
