Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

возможным установление прежней гармонии. Енукидзе откровенно высказывался в том смысле, что руководящие деятели СССР прекрасно отдают себе отчет в развитии событий в Германии. Им ясно, что после взятия власти „пропагандистские“ и „государственно-политические“ элементы в партии разделились. Енукидзе подчеркивал, что Германия и СССР имеют крупные общие интересы, заключающиеся в ревизии Версальского договора в Восточной Европе. Енукидзе высказывал надежду, что в скором времени оформится „государственно-политическая линия“ и в результате внутриполитического урегулирования германское правительство приобретет свободу действий в сфере внешней политики. Для понимания образа мыслей советского руководства и его оценки национал-социализма особенно важны слова Енукидзе, что подобной свободой внешнеполитических действий „советское правительство располагает уже много лет“. Енукидзе, таким образом, проводил прямую параллель между тем, что происходило в России после революции, и тем, что происходит в Германии после прихода к власти Гитлера, то есть тем, что сами нацисты называли национал-социалистической революцией. Продолжая эту параллель, Енукидзе сказал, что как в Германии, так и в СССР „есть много людей, которые ставят на первый план партийно-политические цели. Их надо держать в страхе и повиновении с помощью государственно-политического мышления“. „Национал-социалистическая перестройка, — утверждал Енукидзе, — может иметь положительные последствия для германско-советских отношений“. Енукидзе явно искал и находил общие линии развития, схожие черты между германским национал-социализмом и советским коммунизмом».

Итогом встречи стала устная договоренность о встрече Гитлера с Крестинским. «Я сам сформулировал идею, — рассказывал Дирксен, — что в случае, если беседа будет успешной, можно будет приступать к выработке новой политической и экономической основы и политического протокола, регулирующих отношения двух стран. После моего отъезда из Москвы Твардовски был проинформирован, что Гитлер готов принять Крестинского. Но этот план был сорван: от Твардовски была получена телеграмма, в которой говорилось, что Литвинов сообщил ему, что Крестинский (лечившийся на юге Германии. — В. М.) возвращается в Москву через Вену. Я был рассержен и разочарован тем, что план примирения, казавшийся столь удачным и обещавший хороший результат, был, скорее всего, сорван из-за какой-то московский интриги. Позднее я узнал, что отмена визита Крестинского в Берлин была подстроена самим Литвиновым в ходе личной интриги против своего коллеги. Литвинов был довольно ревнив к другим сотрудникам Наркоминдела, привлекавшим всеобщее внимание. Он мог также с неодобрением воспринять любую попытку помешать его усилиям выстроить советскую внешнюю политику в одну линию с внешней политикой западных держав».

Зная интриганские наклонности и геополитическую ориентацию Литвинова, свидетельству Дирксена трудно не поверить. Именно Литвинов несет большую ответственность за усиление напряженности в советско-германских отношениях в 1933–1934 годах, в чем легко убедиться, обратившись к соответствующим томам официального издания «Документы внешней политики СССР». Дирксен и его энергичный преемник на посту посла Рудольф Надольный в 1933–1934 годах настойчиво призывали московских собеседников к терпению, ссылаясь на то, что в Германии идет революция, а революции невозможны без эксцессов. Но тщетно! Мелочные придирки Литвинова злили германских руководителей, а у подозрительных кремлевских вождей нарком создавал впечатление, что отношения с Германией превратились в сущий ад. Картину довершали ссылки на «независимую» и «прогрессивную» западную прессу. Открыто перечивший фюреру, Надольный быстро впал в немилость и подал в отставку. Шанс был упущен.

Подробности «невстречи» Крестинского с Гитлером — еще одного упущенного шанса если не улучшить, то нормализовать отношения — проясняет переписка Сталина. Четырнадцатого октября Молотов и Каганович телеграфировали ему: «Дирксен сообщил Хинчуку в Берлине, что германское правительство поняло как политическую демонстрацию нежелание Крестинского быть в Берлине после того, как рейхсканцлер выразил желание встретиться с ним. Литвинов ругает Хинчука за неловкое поведение, но считает ненужным и даже неудобным теперешний заезд Крестинского в Берлин из Вены. Считая нецелесообразным подчеркивать ухудшение наших отношений с Германией, мы думаем, что Крестинский должен заехать в Берлин и зайти к Гитлеру, поскольку последний сделал такое предложение». Сталин согласился, но через два дня ему полетела другая депеша: «Ввиду изменившейся обстановки в связи с выходом Германии из Лиги Наций вопрос о заезде Крестинского в Берлин, по-нашему, должен отпасть».

Думаю, за последним предложением стоял Литвинов, напугавший несведущих в международных делах Молотова и Кагановича перспективами осложнения отношений с Лигой. Сталин отреагировал немедленно: «Непонятно, почему должен отпасть вопрос о заезде Крестинского. Какое нам дело до Лиги Наций и почему мы должны произвести демонстрацию в честь оскорбленной Лиги и против оскорбившей ее Германии?» Советское руководство относилось к Лиге Наций без малейшего пиетета, но Литвинов считал необходимым добиться принятия в нее СССР и на сей раз убедил Сталина: Крестинский в Берлин не поехал, а советская пресса продолжала нагнетать страсти вокруг Лейпцигского процесса о поджоге Рейхстага.

Тем не менее «частные беседы» продолжались. В начале января 1934 года Радек уверял германских журналистов, что курс Москвы на «коллективную безопасность», т. е. на сближение с атлантистскими державами, вызван жесткой позицией Гитлера. «Мы ничего не сделаем такого, что связало бы нас на долгое время. Ничего не случится такого, что постоянно блокировало бы наш путь достижения общей политики с Германией. Вы знаете, какую линию политики представляет Литвинов. Но над ним стоит твердый, осмотрительный и недоверчивый человек, наделенный сильной волей. Сталин не знает, каковы реальные отношения с Германией. Он сомневается. Ничего другого и не могло бы быть. Мы не можем не относиться к нацистам без недоверия. Политика СССР заключается в том, чтобы продлить мирную передышку». Посольство немедленно сообщило об этом в Берлин. И даже в августе 1934 года, когда отношения, казалось, были безнадежно испорчены, Радек пригласил к себе на дачу профессора Кенигсбергского университета Теодора Оберлендера и пресс-атташе посольства Баума. Карлуша восторженно отозвался об организаторских талантах нацистов и об энтузиазме молодежи в коричневых рубашках и заявил, что верит в германский народ, однако сомневается в прочности режима, если тот не изменит отношения к СССР.

Изменение произошло только пять лет спустя, в августе 1939 года, когда большинство действующих лиц этой истории с советской стороны было либо в опале, как Литвинов, либо в могиле — умершие свой смертью, но чаще казненные. Возможно, Сталин, разочарованный неудачей в отношениях с нацистами, сорвал зло на исполнителях. Летом 1935 года обвиненный в «моральном разложении» Енукидзе попал в немилость, а в 1937 году был арестован и расстрелян. Та же судьба постигла Крестинского, Хинчука, Розенгольца, Любимова и почти всех военных, стажировавшихся в Германии. Несмотря на «меры физического воздействия» (проще говоря, пытки), Енукидзе отказался оговаривать себя на открытом процессе, на что согласился Радек, а после дополнительного «воздействия» и Крестинский. Были репрессированы и дипломаты, занимавшиеся Германией уже при Гитлере, например советник полпредства Сергей Бессонов и торгпред Давид