Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков
Шестнадцатого апреля 1932 года Рапалльскому договору исполнилось 10 лет. Возник вопрос, как отмечать эту дату. В Москве Крестинский устроил обед для немецких дипломатов. Канцлер Брюнинг, находившийся в Женеве на конференции по разоружению во главе германской делегации, пригласил Литвинова на завтрак, но отказался от обмена речами или письменными приветствиями, «поскольку боялся, — по ехидному замечанию Дирксена, — что это могло произвести неблагоприятное впечатление на представителей западного мира. Брюнинг и Литвинов подняли бокалы и выпили за здоровье друг друга. На этом официальная часть закончилась». «Молчаливый завтрак» осторожного канцлера был раскритикован немецкой печатью, тем более что Литвинов в тот же день сделал пространное заявление для прессы. Максим Максимович не был «человеком Рапалло», но не мог поступить по-другому. Его слова стали последней значимой декларацией уходящей эпохи:
«Международное значение договора не исчерпывается отношениями между его участниками и сохраняется полностью до настоящего времени… Этот шаг был действительно новым словом в истории международных отношений, и поэтому смысл его не всеми был правильно понят. Договор, например, был лишен всякого острия, направленного против каких-либо других государств. Это было первое крупное политическое соглашение, обеспечивающее интересы его участников и не задевавшее интересы других государств…
Не обремененные никакими старыми претензиями, отношения между обоими государствами получили устойчивость и нормальное развитие. Договор разрубил гордиев узел прошлого полным аннулированием этих претензий. Насколько это было разумно, можно убедиться из того факта, что аналогичные претензии других государств к Советскому Союзу за 10 лет не были реализованы, и эти государства не извлекли никакой пользы от формального поддерживания претензий, а только лишились тех преимуществ и выгод, которые вытекали бы для них из своевременной полной нормализации отношений с Советским Союзом…
Рапалльский договор знаменателен еще и тем, что он был заключен в момент, когда особенно сильны были сомнения в возможности установления нормальных отношений и мирного сотрудничества между советским и капиталистическими государствами. Прошедшие 10 лет должны были полностью рассеять эти сомнения. Мне кажется, что Германия сейчас не могла бы желать ничего лучшего, чем если бы она могла констатировать, что с капиталистическими государствами у нее было так же мало недоразумений и взаимных претензий, как с Советским государством…
Советско-германские отношения, основанные на Рапалльском договоре, являются до сих пор одним из устоев европейского мира. Этих устоев было бы больше и мир был бы прочнее, если бы между всеми государствами существовали такие же отношения… Вот почему я считаю, что Рапалльский договор имеет значение не только двустороннего документа, но и международного акта, который должен служить уроком и образцом, достойным подражания».
К лету 1932 года положение с германскими кредитами и заказами снова потребовало вмешательства, хотя 3 мая Рейхсбанк и торгпредство подписали очередное платежное соглашение. На сей раз дело было не только в экономике, но и в политике: на посту канцлера Брюнинга сменил консервативный политик Франц фон Папен, землевладелец и обаятельный космополит, которому благоволил 85-летний президент Гинденбург. Кабинет Папена, который за обилие титулованных аристократов сразу же окрестили «кабинетом баронов», занял франкофильскую и антисоветскую позицию. «Судя по составу, новое правительство ярко враждебное нам, — писал Каганович Сталину 2 июня 1932 года, — необходимо быть сейчас особенно начеку».
Франц фон Папен и военный министр Курт фон Шлейхер
Первого июня Политбюро решило командировать Пятакова в Берлин добиваться улучшения условий кредитного соглашения, имея в запасе набор возможных уступок. «Лучше, чтобы Пятаков сам прощупал обстановку, тем более сейчас, когда политическая обстановка осложнилась для нас», — суммировал Каганович. Пятого июня Сталин назвал командировку правильной мерой и высказался о «кабинете баронов»: «Наши газеты взяли неправильный тон в отношении нового германского правительства. Они ругают и поносят последнее. Это — фальшивая позиция, рассчитанная на „революционность“, а на деле выгодная для тех, кто добивается разрыва СССР с Германией. Эту ошибку надо исправить». Большевистский вождь продолжал надеяться, что не все потеряно и что на смену Папену может прийти правительство, которое возьмет более традиционный курс в отношениях с Москвой.
Девятого июня Каганович передал Сталину содержание первых телеграмм Пятакова с Унтер-ден-Линден, 7, где тот привычно разместился: «Немцы на некоторые уступки пошли, но не настолько, насколько нам хотелось. Однако, учитывая обстановку, нам, видимо, необходимо пойти на эти условия… Судя по всем сообщениям, не так уж легко Германию толкнуть против нас, уж больно много у них противоречий. Сегодня было сообщение, что даже такой национал-социалист, как Ревентлов, выступил с докладом, с заявлением, что „Германия не даст себя вовлечь в выступление против СССР“». Отношения нацистов с советскими представителями в Германии, по понятным причинам, были недружественными, но обе стороны нуждались в информации друг о друге. Поэтому публицист и депутат рейхстага граф Ревентлов, эволюционировавший от радикального национализма в сторону национал-социализма, был частым гостем в полпредстве.
Пятнадцатого июня соглашение об условиях кредитов и платежей, дополнявшее апрельское соглашение 1931 года, было подписано. Миссия Пятакова закончилась удачно, несколько разрядив обстановку. Двадцать пятого июня Хинчук успокаивающе писал из Берлина: «Правительство Папена до сих пор не предприняло никаких шагов и не делало никаких официальных заявлений, свидетельствующих о том, что оно занимает по отношению к СССР более враждебную позицию, чем правительство Брюнинга». Куда больше полпреда беспокоило усиление национал-социалистов, но отношение Москвы к ним — отдельная тема.
Символическим финалом «эры Рапалло» стал грандиозный прием в советском полпредстве по случаю пятнадцатой годовщины Октябрьской революции. Несмотря на внешнюю помпезность и обилие важных гостей, включая самого канцлера и членов его
