Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков
Большой интерес представляет мнение фашистского диктатора о новых хозяевах Германии. «Не нужно преувеличивать влияние таких людей, как фон Папен и Розенберг, — заметил он. — Фон Папен больше принадлежит прошлой Германии, нежели Германии будущего. Что касается Розенберга, то это — ничтожество, теоретик в худшем смысле слова (интересное определение! — В. М.), притом натура импульсивная, у которой эмоция предшествует мысли. Он совершенно скомпрометировал себя своими нелепыми планами и сумасшедшей теорией превосходства германской расы над другими. У Муссолини имеются сведения, что Розенберг теряет последний кредит и в самой Германии. Гитлер держит его при себе только как старого своего соратника в память прежней борьбы. Но уже подумывает о том, чтобы отстранить этого маньяка от всякого участия в политической жизни». К сожалению, сведения оказались неверными.
Константин фон Нейрат
«Возвращаясь к вопросу о германо-советских отношениях, Муссолини подтвердил, что нарушение Германией традиционной дружбы с СССР он считает безумием. Отказом от традиции Рапалло и Берлина[15] Германия лишь ослабила бы свое международное положение. Эту мысль Муссолини не перестает внушать своим берлинским друзьям». Кто эти друзья? Гитлер? Ничего подобного — они еще ни разу не встречались. Дуче имел в виду министра иностранных дел фон Нейрата, который с 1922 до 1930 года был послом в Риме. Отношения между аристократом и сыном кузнеца сложились не сразу, но сложились, потому что обоих волновали прежде всего государственные интересы. Это высокомерный щеголь Энтони Иден, занимавший в британском правительстве пост министра по делам Лиги Наций, несколько лет спустя презрительно сказал о Муссолини после неудачных переговоров: «Он не джентльмен». Дескать, что с ним говорить… Иден больше, чем кто-либо другой, испортил отношения между Лондоном и Римом и толкнул дуче в объятия фюрера. При первой встрече в 1934 году Гитлер произвел на Муссолини впечатление «ненормального», хотя и старался понравиться ему. Их трагический союз был еще впереди.
Главным в беседе стало предложение премьера заключить политический договор, почему этот день занимает особое место в истории двусторонних отношений. «Во-первых, такой договор содействовал бы консолидации международного мира. Во-вторых, он тверже оформил бы существующие дружественные отношения между Италией и СССР. В-третьих, наконец, и это Муссолини считает весьма существенным, договор мог бы устранить сомнения и опасения, вызываемые у СССР пактом четырех держав». На прощание он сказал полпреду: «Я буду ждать Вас с большим интересом. Я надеюсь, что Вы вернетесь сюда с хорошими вестями».
Седьмого июня, уже в Москве, Потемкин подготовил подробную запись беседы. Через два дня она была послана Сталину с пояснительной запиской Крестинского, который просил разрешения Политбюро на начало переговоров. Из Женевы Потемкин также привез письмо Литвинова, который считал, что самим выступать с инициативой не следует, но предложение следует принять и, не мешкая, предложить проект договора. Вместе с полпредом Крестинский подготовил текст и послал его на предварительное согласование наркому. Относительно того, кому поручить переговоры, разногласий не было — только Владимиру Петровичу. Тем более Муссолини сам предложил вести их в Риме.
Шестнадцатого июня 1933 года Потемкин подготовил для Сталина обобщающую записку, так что нам снова не обойтись без цитат. Этот документ характеризует не только состояние отношений между нашими странами, но и советскую дипломатию в ее лучших образцах. В первом поколении красных дипломатов было много бывших социал-демократических журналистов, писавших многословно, напыщенно и небрежно. Хороший аналитик и стилист, Владимир Петрович подошел к делу по-научному и изложил все необходимое четко и ясно.
«Мотивы итальянцев достаточно понятны. Кроме перманентно действующего фактора экономической и отчасти военной заинтересованности Италии в советских нефтепродуктах, угле, руде и некоторых видах сырья для ее промышленности, морского флота и авиации, в советских заказах для ее тяжелой индустрии, имеются и моменты политического порядка, побуждающие Италию несколько активизировать свои взаимоотношения с СССР. К этим моментам следует отнести:
1) сознание Италией своей изолированности в Европе перед лицом англо-французского „Согласия“;
2) напряженные отношения Италии с Францией и ее союзниками, особенно Югославией;
3) консолидация Малой Антанты[16];
4) слухи о переговорах Малой Антанты с СССР о заключении пакта;
5) франко-советское сближение;
6) боязнь австро-германского аншлюса, притязаний Германии на итальянский Тироль, усиления немецких позиций в Дунайской области и на Балканах;
7) ослабление итальянского влияния в Албании, Греции, Болгарии и Венгрии;
8) активизация французской политики в Турции.
Все это диктует Италии необходимость поддерживать и развивать с СССР дружественные отношения».
Владимир Петрович оказался прозорлив. Он понимал, что Гитлер будет требовать постатейной ревизии Версальского и других «мирных» договоров, желая вернуть Германии то, что у нее отобрали победители. Он понимал, что Франции не остается иного выхода, кроме нормализации отношений с СССР в качестве противовеса Германии, и что также поступит ее антигермански настроенный сателлит Чехословакия. Так и произошло с подписанием советско-французского и советско-чехословацкого договоров в мае 1935 года. Он понимал, что Югославия, руководство которой во главе с королем Александром было настроено резко антисоветски и поддерживало белую эмиграцию (дипломатических отношений между Москвой и Белградом в то время не было), не спешит рвать с Францией, поскольку имеет претензии к Италии, в том числе территориальные. Он понимал, что Советский Союз не смирится с потерей Бессарабии, а потому Румыния, тоже не имевшая с ним дипломатических отношений, будет хвататься за союз с Францией и Югославией. Наконец, он понимал, что режим Мустафы Кемаля в Турции всеми силами стремится проводить политику балансирования, поскольку в его руках находятся черноморские проливы, режим которых регулировался международными соглашениями.
На что, по мнению Потемкина, рассчитывал Муссолини, предлагая Москве пакт:
1) «доказать нам необоснованность подозрений относительно антисоветской тенденции его плана пакта четырех;
2) дать понять Франции и Малой Антанте, что нормализация наших взаимоотношений с ними отнюдь не влечет за собой охлаждение между СССР и Италией;
3) продемонстрировать свою независимость английскому правительству, чтобы понудить англичан более внимательно относиться к интересам Италии, не раз доказавшей свою готовность служить политическим целям Великобритании;
4) побудить национал-социалистическую Германию (обратим внимание: никакой „фашистской Германии“! — В. М.) бережнее относиться к СССР, без сотрудничества с которым этот партнер Италии рискует оказаться изолированным перед лицом французского международно-политического лагеря».
События показали, что Владимир Петрович был прав и на этот раз, в целом угадав расчеты дуче. Но прежде чем переходить к «положительному значению пакта с Италией для международной политики
