Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум
О наличии значительного числа бездомных и неимущих людей, стоящих вне закона и представляющих собой резерв для вооруженных банд, имеются указания в Салической правде. Законы короля Уэссекса Инэ (конец VII в.) группу разбойников до семи человек называют «ворами»; от семи до 35 человек — «шайкой»; свыше этого «войском». В эдикте Ротари говорится об организованных убийствах лиц, находившихся на королевской службе. В Лангобардском королевстве морганизация нападения на судью группой в четыре человека и более квалифицировалась как мятеж. «Правда Ярославичей» назначала повышенные штрафы за коллективные грабежи с участием 10–18 человек [20, с. 471–472; 21, с. 600].
В период классического Средневековья (XI–XV вв.) социальный разбой получает свое дальнейшее развитие и распространение. Именно в это время действия некоторых разбойничьих отрядов, во‑первых, особенно часто стали приобретать социально направленный характер — против крупных феодалов, монастырей, должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных; во‑вторых, сами эти отряды не только состояли из «простых людей», но часто и возглавлялись таковыми. В таких случаях есть уже бесспорные основания говорить о социальном бандитизме как одной из окончательно оформившихся форм антифеодальной борьбы, — наряду с такими формами как одиночные и групповые побеги, массовые уходы, бунты, восстания и крестьянские войны. Именно в период классического Средневековья в Англии и континентальной Западной Европе появляются личности, обобщенный образ которых явил миру эталон «благородного разбойника» — Робин Гуда.
Наличие в определенном районе вооруженных отрядов разбойников, пополняющихся в значительной мере за счет беглых крестьян и уцелевших участников подавленных крестьянских бунтов, создавало почву для новых мятежей. Именно такие люди составляли основу военных отрядов норвежских биркебейнеров на первом этапе этого движения (рубеж XII–XIII вв.), а также восстаний слиттунгов в 1218 г. и риббунгов в 1219–1220 гг. в Норвегии. В аналогичном режиме действовали тюшены (лесные люди) во Франции в середине XIV в. В Южной и Центральной Франции они в конечном счёте слились с антифеодальным крестьянским восстанием 60‑х — 80‑х гг. XIV в., дав ему свое название. В политически раздробленной Италии — родине термина «бандитизм», — в середине XIV в. в районе Флоренции «вооруженные бродяги, злоумышленники, воры, люди, о которых идёт дурная слава, опустошали подере, вырубали виноградники, оливы, фруктовые деревья, отнимали зерно у собственников…» [22, с. 339]. Во второй половине XV в., после окончательного разгрома таборитов, часть уцелевших укрылась в горных местностях Верхней Венгрии и Словакии и стала действовать партизанскими методами. Это были отряды главным образом словацких разбойников-братриков во главе с Петром Аксамитом, а также отдельные группы венгерских разбойников [23, с. 172–173, 205].
И до, и после Средневековья социальный бандитизм являлся наиболее доступной формой классовой борьбы угнетенных, но наибольший его расцвет пришелся именно на период кризиса феодализма и начала формирования капиталистической формации. Лишь на этапе позднего Средневековья (XVI — первой половины XVII вв.) и первого периода Нового времени (вторая половина XVII в. — XVIII в.) социальный разбой стал довольно распространенной и вполне устоявшейся формой социального протеста народных низов, и прежде всего крестьян. Именно в это время социальный бандитизм сложился как вполне оформившееся и классическое явление. И именно в течение этих трех веков социальный бандитизм значительно разрастается и широко приобретает тот ореол романтики и благородства («комплекс Робин Гуда»), которым славился этот персонаж, но теперь таких «Робин Гудов» — уже десятки, если не сотни, и действуют они теперь в разных концах мира.
Одной из причин невероятного всплеска данного явления именно в XVI–XVIII вв. стало переломное время глобальной перемены общественно-экономических реалий и резкая смена условий жизни в разных концах мира, так или иначе затронувшие большинство трудового населения планеты. Заметим, что классика данного «социального жанра» падает на период, который Ф. Энгельс рассматривал как европейскую и, в известной мере, всемирную капиталистическую революцию, определяя её как один длительный процесс, состоявшей из нескольких этапов или же «крупных решающих битв»: Реформации и Великой крестьянской войны в Германии, Нидерландской, Английской и Великой Французской буржуазных революций. Данный процесс так или иначе затронул весь мир и всё более и более затягивал его в сферу капитализма — сначала европейского, а затем, к концу XVIII в. — в известной мере уже и мирового [24, с. 307–312]. Может ли быть случайностью то, что именно в это время социальный разбой вспыхивает с новой, необыкновенной силой, и не только в Европе?
* * *
Таким образом, социальный разбой (социальный бандитизм) существовал и до, и после его «классического периода» XVI–XVIII вв., но и до, и после — это ещё и уже не целостное историческое явление, а лишь эпизодические его вспышки, проявления или же черты в других социальных движениях и событиях. Поэтому остановимся на этом периоде несколько подробнее.
XVI в. стал временем широкого распространения социального разбоя (как и разбоя вообще) в разных государствах и местностях Апеннинского полуострова: Неаполитанском королевстве (особенно в местностях Калабрия, Абруцци и Базиликанте), в Папской области и в ряде других мест. Именно в итальянских землях социальный разбой впервые приобрел классический характер и дал явлению одно из «классических» и укоренившихся в разных концах мира наименований.
Доведённые до отчаяния нищетой и самоуправством баронов, крестьяне устраивали бунты и восстания, после разгрома которых многие из повстанцев уходили в труднодоступные горные местности и пополняли ряды разбойников — бандитов, бригантов, фуорушити. В это время выражение «уйти в горы» означало «стать вне закона». Общая численность разбойников в Неаполитанском королевстве и Папской области в последней четверти XVI в. составляла несколько десятков тысяч [14, с. 83].
«Недовольные бежали в леса; чтобы жить, они должны были грабить, они заняли всю линию гор от Анконы до Террачины, — пишет Стендаль в своих историко-бытовых очерках «Прогулки по Риму». — Они гордились тем, что сражались с правительством, притесняющим граждан и пользовавшимся всеобщим презрением. Они считали своё ремесло самым почётным из всех, но любопытнее и характернее всего было то, что народ, такой хитрый и такой пылкий, даже подвергаясь их нападениям, всё же превозносил их отвагу. Молодой крестьянин, ставший разбойником, пользовался гораздо большим уважением деревенских девушек, чем человек, продавший себя папе и поступивший в солдаты» [25, с. 289–290].
Особенно заметный размах «сельский бандитизм» приобрел во второй половине XVI в. в Неаполитанском королевстве. Слабые и терпящие поражения в городских бунтах городов Неаполитанского королевства и других областей Италии, бедняки были более успешны и страшны для власти в горах [26, с. 89]. Здесь к социальному разбою примешивался и национально-освободительный компонент (сопротивление испанскому засилью), что делало движение более массовым и более социально разнородным, чем в других местностях раздробленной Италии. «Глубокая ненависть, которую питали все классы общества к испанскому деспотизму, установленному Карлом
