Людовик XIV. Золотая клетка Версаля - Наталия Петровна Таньшина
Трианон со временем стал не только центром маленького блестящего и недолговечного мира Марии-Антуанетты, но и — дерзким вызовом, притом не только дряхлевшему двору, но и городу. В декабре 1789 г. депутаты Национального собрания, потребовавшие показать им Трианон, не поверили, что за скромной простотой этого дома — с портретами родителей на стенах — не скрывались тайные алмазные чертоги, где проходили известные всему читающему памфлеты Парижу «оргии австриячки».
Построенный в простой, слегка стилизованной под античность манере, светящийся белизной в густой зелени садов, в стороне от Версаля и в то же время возле него, он очень миниатюрен, этот дворец фаворитки, принадлежащий теперь королеве...
Основное внимание Мария-Антуанетта уделяла своему саду, так как, само собой разумеется, он ничем не должен был походить на старый парк Версаля, ему следовало стать самым современным, самым модным, самым кокетливым садом всех времен, настоящим садом рококо. Сознательно или невольно, королева следовала изменившемуся вкусу своего времени. Ведь все устали от газонов, вытянутых, словно по линейке, королевских построек Ленотра, от живой изгороди, подрезанной, словно бритвой. Уже все насмотрелись на эту зеленую геометрию, утомились от этого насилия над природой.
Подгоняемые нетерпением королевы, сотни рабочих начали колдовать над осуществлением планов инженеров и художников, создавать в сказочно короткие сроки ландшафты — невероятно художественные, умышленно легкие, имеющие естественный вид. Прежде всего по лугу проложили тихий ручеек — неотъемлемую часть любой подлинной пасторали. Правда, воду нужно было вести из Марли по трубам длиной две тысячи футов, и по этим трубам утекали немалые деньги, но извилистое русло ручейка выглядело так приятно и естественно! Тихо журча, ручеек впадал в искусственный пруд с искусственным островком, к островку был перекинут прелестный мостик, по пруду грациозно плавали белые лебеди. Каждый год у королевы появлялись новые прихоти, все более изысканные. Как бы рассеянные в беспорядке, на самом деле размещенные романтическими архитекторами с точным расчетом на определенный эффект, появлялись в саду чудесные маленькие шедевры. На холме возвышался Храм любви, его открытую античную ротонду украшала одна из лучших скульптур Бушардона — амур, вырезающий из палицы Геркулеса меткоразящие стрелы для своего лука. Сквозь лесок бежали пересекающиеся дорожки, ведущие к лугу с диковинными цветами; сквозь густую зелень светится маленький музыкальный павильон — восьмигранник, сверкающий белизной, и все это с большим вкусом так дополняло друг друга, что действительно во всей этой прелестной преднамеренности не чувствовалось ничего искусственного.
Но мода требовала еще большего правдоподобия. Чтобы перещеголять природу в естественности, в эту пастораль, самую поразительную из всех, которые знала история, были введены действующие лица — настоящие крестьяне и крестьянки, настоящие коровницы с настоящими коровами, телятами, свиньями, кроликами и овцами, настоящие косари, жнецы, пастухи, охотники и сыровары, чтобы они охотились и косили, доили коров и обрабатывали поля, чтобы игра марионеток была беспрерывной. Новый, еще больший заем в государственной кассе — и по приказу Марии-Антуанетты был создан кукольный театр, где действующие лица — живые люди, кукольный театр с настоящими конюшнями, амбарами, голубятнями и курятниками... Великий архитектор Мик и художник Гюбер Робер сделали наброски, построили восемь крестьянских усадеб, точно воспроизводящих современные крестьянские постройки, дома с соломенными крышами, птичьим двором и навозными кучами. А чтобы эта новехонькая бутафория не выглядела неправдоподобной среди искусственной природы, имитировалась даже нищета и запустение действительно убогих хижин. Молотком образовывали в стенах трещины, сбивали куски штукатурки, срывали с крыши несколько дранок. Гюбер Робер создал искусные узоры на деревянных деталях, чтобы они выглядели гнилыми и ветхими. Зато внутри некоторые из этих внешне убогих хижин были убраны с уютом; в них имелись зеркала и печки, бильярд и удобные кушетки. Если, иной раз, скуки ради королева желала стать героиней в духе Жан-Жака Руссо и хотела со своими придворными дамами поиграть в пейзан, она ни в коем случае не должна была при этом испачкать пальчики. Если бы ей вздумалось посетить своих коров, Брюнетту и Бланшетту, то, само собой разумеется, накануне невидимая рука начистила бы пол коровника, коровы — белоснежная и рыжая — были бы тщательно вычищены, и пенящееся молоко подавали бы не в грубых крестьянских ковшах, а в фарфоровых вазах с монограммой королевы.
И сейчас многочисленных туристов привлекает прекрасная в своей кажущейся деревенской простоте ферма Марии-Антуанетты, будто бы возвращая их в далекие времена королевского, но такого пасторального Версаля...
Версаль и Революция
За блеском и великолепием Версаля, за изяществом и простотой Трианона от королевской четы скрывалась совсем другая Франция, с серьезными социальными проблемами и архаичной политической структурой. Страна стояла на пороге Революции, открывшей последнюю страницу в истории Версаля как королевской резиденции.
Однако Версалю предстояло еще стать столицей, мозгом, сердцем и душой всего государства. Случилось это 5 мая 1789 года, когда в Версале торжественно открылись Генеральные штаты — орган сословного представительства, не созывавшийся с 1614 года. Это превратилось в настоящий праздник. Никогда до сих пор маленький городок Версаль не видел сразу так много народа, как в этот сверкающий весенний день. В штате королевского двора — четыре тысячи человек, Франция послала почти две тысячи депутатов, а из Парижа и из сотни других городов, городков, поместий и замков все прибывали бесчисленные любопытные, желающие принять участие во всемирно-историческом событии. Сотни прибывших, не найдя квартиры, спали под арками ворот, многие, несмотря на проливной дождь, еще ночью вставали рядами вдоль дороги, чтобы только не пропустить такое зрелище.
Весь Париж прибыл в Версаль, чтобы рассказывать потом детям и внукам о первом дне новой эры. В окнах, с подоконников которых были спущены великолепные ковры, теснилось множество людей. Невзирая на опасность для жизни, они гроздьями висели на дымовых трубах, не желая упустить ни малейшей подробности грандиозной процессии. В последний раз версальский двор демонстрировал зрителям всю свою роскошь, чтобы убедительно показать народу истинное величие наследственной власти.
4 июня в возрасте семи лет скончался дофин. Король и Мария-Антуанетта, пораженные горем, удалились в загородную резиденцию Марли и не присутствовали на заседаниях Генеральных штатов. На фоне семейной трагедии, еще больше обострившей хроническую нерешительность Людовика XVI, антимонархические настроения масс в значительной степени ассоциировались с Марией-Антуанеттой. В прессе и многочисленных памфлетах она изображалась как
