Метаморфозы традиционного сознания - Светлана Владимировна Лурье
И, наконец, в Смирне (Измире) высаживаются греки — бывшие турецкие райя. Греки ненавидят турок не менее, чем турки греков: им известен план геноцида греков, который должен был последовать за геноцидом армян, и попав в турецкий город, греки перестают контролировать себя — следуют погромы. Видимо, для турок это последняя капля, переполнившая чашу терпения. Мгновенно и, кажется, совершенно спонтанно возникает мощное турецкое сопротивление. Мустафа Кемаль провозглашает свой "Национальный Обет", который очерчивает границу будущего турецкого государства: на первый взгляд, довольно произвольно, исходя лишь из того, что еще можно вернуть. "Национальный Обет" имеет, кажется, магическое действие. "Вся азиатская Турция встает на сторону национальной армии, объявившей войну не на жизнь, а на смерть"[179].
Победив, Кемаль начинает воссоздавать Турцию, но совершенно в новом качестве — светской республики, четко очертившей свои границы. Его реформы касаются не только сферы государства и управления, но и религиозной, культурной, бытовой. Все это почти не встречает протеста населения. Впечатление такое, что вся Турция поддерживает Кемаля[180]. Имперский народ, никогда не идентифицировавший себя по национальному признаку, а только по религиозному, создавал национальное государство. Народ, для которого его принадлежность к исламу была главнейшей самохарактеристикой, спокойно перенес и уничтожение халифата, и множество самых разнообразных религиозных запретов, проводившихся, кстати, в довольно грубой форме, и, наконец, что весьма важно, покорно снял с себя феску, которая была для него символом достоинства турка, и надел доселе глубоко презираемый им европейский головной убор — шляпу с полями (специально с полями, чтобы затруднительно было совершать намаз).
Означает ли все это, что в сознании турецкого народа произошел серьезный сдвиг, который мог быть только результатом глубоко кризиса? Но никаких симптомов кризиса в турецком народе мы не обнаруживаем. Если и встречаются какие-либо признаки надрыва, то только у ограниченного числа интеллигентов. Народ же, крестьяне, ведут себя так, словно с ними ничего особенного ни случилось.
То, что эпохи глубоких социально-политических катаклизмов оставляют в сознании народа свой след, кажется бесспорным. Однако легко ли понять, в чем состоит этот след? Мы можем изучить историю социальных перемен, происходивших в той или иной стране, последовательность сменяющих друг друга и борющихся между собой идеологических течений, историю политической и философской мысли, но увидим только верхушку айсберга. Вся эта обильная информация не так уж много расскажет нам о том, что происходило в это время в сознании народных масс, как они воспринимали события, как они на них реагировали.
Таким образом, встает вопрос, как народ интерпретирует свою историю, то, что с ним происходит, то, что он сам делает? Ведь то, что происходит по мнению народа, часто важнее того, что происходит на самом деле, именно это и оставляет след в его сознании.
В своем рассказе мы охватим историю турок примерно до 70-х годов нашего столетия, не касаясь тех перемен в турецком сознании, которые произошли в самые последние годы. На поверхностный взгляд нам кажется, что изменения последних лет для турок деструктивны, но это впечатление может оказаться и обманчивым. Во всяком случае, эта тема отдельного исследования, для которого мы не обладаем достаточным материалом. Кроме того, используя нашу методологию и понятийный аппарат, трудно говорить о процессах, которые далеки от своего завершения. Итак, наше исследование неизбежно окажется в какой-то мере архаизированными.
Мировоззрение турецкого народа сложилось в эпоху быстрого расширения Османской империи, когда не было различия между воином и крестьянином, когда по призыву воевод массы населения бросали свои деревни и радовались "с криками", и отправлялись к "означенному месту, где находился воевода. И воевода, дождавшись их, снабжал их лошадями и другим снаряжением, которое необходимо"[181]. То было время стремительного расширения империи. Все эти годы "турки никогда не находятся в покое, всегда ведут войну, из года в год, от одних земель к другим"[182]. "Турки раскинули в Европе стан военный. ... Война — душа турок"[183]. "Источником всех благ для турецкого народа считается война"[184].
Основная функция Османского государства — ведение Священной войны; хозяйственная и административная функции — второстепенны. Земля, покоренная мечом во имя Аллаха, находится в распоряжении главного военного вождя — султана, совмещающего в своем лице обязанности главнокомандующего, правителя и высшего религиозного авторитета (халифа). Государственная структура в идеале является военной структурой, в которой существует иерархия военных вождей сверху до самого низу, до главы крестьянской общины, бывшего первоначально и местным военачальником. Земля, на которой живет крестьянская община, не представляется данной раз и навсегда. Если нужды ведения Священной войны заставляют турка перейти в другое место, он сделает это без особых моральных потерь.
Но ХVII век оказывается для османцев переломным, начинается закат империи. Вынужденное прекращение завоевательной политики приводит к серьезному кризису власти. Если преклонение перед военачальником было для турок естественным, то чиновник не имеет в глазах турка санкции на власть. В чиновнике турок видит "равного себе, а не вождя своего, а повиноваться равному для турка тяжелее, нежели для европейца»[185].
По сути дела, прекращение дальнейшего завоевания ставит для турок под вопрос само существование Османского государства. Будучи фаталистами, видя во всем неизбежный рок, они, по словам источника, относящегося к началу ХIХ века, "начинают думать, что кончилось время, предначертанное для существования Оттоманской монархии, что пора снять лагерь и отправиться домой. ... Малая Азия есть в их глазах край чужой, занятый силой, — место пребывания, из которого рано или поздно надобно уйти, удалиться; родиной же своей они почитают какие-то худо ими понимаемые страны Юго-Востока, родиной, а не отечеством; слова "отечество" в турецком языке нет, и понятие, с ним сопряженное, есть для анатолийского турка не только неизвестное, но и совершенно непонятное"[186].
Каков же турецкий крестьянин ХIХ века, этот потомок храбрых восточных завоевателей? "Все вокруг него и в нем бедно, одежда и обувь изношены; и только глаза и положение головы слабо напоминают бывшего хозяина и властелина. Его дом в упадке, поле не обработано, сад запущен, меч заржавел, его рабочий и извозный скот захирел. Если вы спросите о причинах нищеты, то он ответит: Кисмет! Нисаб! (Судьба!) ... Трудно найти в целом мире существо более измученное и удрученное, чем этот народ"[187].
