Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков
Чтобы правильно понять советскую политику в отношении Германии в 1920-е годы, надо хотя бы в общих чертах представить себе механизм выработки и реализации «красной дипломатии» в целом. В книгах прошлых лет мы этого не найдем. Не найдем и упоминаний о жестокой борьбе по внешнеполитическим вопросам ни в высшем партийном руководстве, которое все решало, ни в наркомате по иностранным делам, который почти ничего не решал, но должен был претворять принятые решения в жизнь.
Выработка внешнеполитической стратегии была монополией Инстанции, т. е. Политбюро ЦК ВКП(б). Поэтому курс советской дипломатии колебался вместе с генеральной линией партии. Важные международные вопросы решались в комиссиях и исполкоме Коминтерна, куда входили многие члены Политбюро и партийные идеологи. Наркомату оставались рутинная работа и легальный сбор информации. К мнению дипломатов в Кремле прислушивались редко. Ни Чичерин, ни его преемник Литвинов не входили в Инстанцию, а только вызывались на ее заседания по мере надобности. Тем не менее в повседневной работе от Наркоминдела зависело многое. Тон, которым нарком разговаривал с иностранными послами в Москве, а полпреды — с министрами иностранных дел в других столицах, политики, конечно, не делал, но на погоду в международных отношениях, несомненно, влиял.
Руководство НКИД: Слева направо: Максим Литвинов, Георгий Чичерин, Лев Карахан, Яков Ганецкий
В двадцатые годы НКИД разделился на «чичеринцев» и «литвиновцев», которых можно соотнести с евразийской и атлантистской ориентациями в геополитике. Чичерин гордился Рапалльским договором с Германией и дружественными отношениями с Турцией, Персией (Ираном), Афганистаном, Монголией и Китаем, считая «разворот на Восток» наиболее перспективным направлением внешней политики как для укрепления позиций СССР (в том числе путем ослабления влияния Великобритании), так и для возможного расширения мировой революции. Кроме того, он придавал большое значение отношениям с ближайшими западными соседями — Финляндией, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией, Румынией. Если посмотреть на карту, нетрудно заметить, что таким образом в сферу внешнеполитической активности СССР попадали ключевые территории Евразии — «сердцевинная земля» (heartland), в основном совпадающая с территорией бывшей Российской империи, и «опоясывающая земля» (rimland)[16], территория перечисленных государств.
Кто выступал за такую политику? Адольф Иоффе возглавлял советские делегации в Брест-Литовске, на мирных переговорах с ближайшими соседями, Китаем и Японией. Ближайший помощник и соратник Чичерина, Лев Карахан был полпредом в Варшаве и Пекине, а позднее курировал восточную политику в коллегии НКИД. Николай Крестинский, нарком финансов и член Политбюро в годы гражданской войны, стал полпредом в Берлине. Семен Аралов был революционером с начала века, военным (штабс-капитан и кавалер пяти боевых орденов) и разведчиком (первый начальник будущего ГРУ). Полпред в Турции, он смог установить доверительные отношения с Кемаль-пашой. Судьба оказалась немилостивой к этим людям. Только Аралов при советской власти никогда не арестовывался и умер в 1969 году в своей постели, немного не дожив до 90 лет. Тяжело больной и разочарованный Иоффе застрелился в ноябре 1927 года. Через 10 лет в подвалах Лубянки расстреляли Карахана и Крестинского.
Советский дипломат Григорий Беседовский, осенью 1929 года ставший невозвращенцем, рассказал в книге «На путях к термидору» (издана в Париже в 1930 году, в нашей стране в 1997 году) о непростой ситуации в верхах советской дипломатии: «По установившемуся внутри Наркоминдела распределению обязанностей, Литвинов был совершенно изолирован от какого бы то ни было отношения к азиатской части работы. Когда Чичерин уходил в отпуск, Политбюро передавало эту часть работы Наркоминдела члену коллегии Аралову. Литвинов обижался и дулся, но в Политбюро ему резонно замечали, что, ввиду его острой личной вражды к Карахану, оставление его в качестве руководителя азиатской работой Наркоминдела вызвало бы немедленно трения с пекинским полпредством, во главе которого стоял Карахан. Политбюро, повторяю, поступало резонно, так как при интриганских наклонностях Литвинова и при его неразборчивости в средствах при сведении личных счетов неминуемо должна была начаться борьба между пекинским полпредством и Наркоминделом, в которой всякие соображения отступили бы перед одной целью: во что бы то ни стало подсидеть Карахана».
Если не верите перебежчику — поверьте Чичерину. В «политическом завещании» 1930 года он писал: «Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам Запада упрочивало его роль; я проводил участие т. Карахана в Политбюро по делам Востока для ослабления исключительной роли т. Литвинова. Сам я был политически настолько бессилен, что мое выступление в Политбюро в пользу какого-нибудь мнения бывало скорее основанием для обратного решения („нереволюционно“)». Не зря в наркомате посмеивались, что в день заседания Инстанции у Георгия Васильевича непременно обостряется колит…
По ту сторону геополитической «баррикады» были Литвинов и его сторонники: Александра Коллонтай (полпред в Норвегии и Швеции), Иван Майский (полпред в Финляндии и Великобритании), Валериан Довгалевский (полпред в Японии и Франции), Яков Суриц (полпред в Турции, Германии и Франции). Большая часть их карьеры была связана с Европой, точнее, со странами Лиги Наций, которую они считали вершительницей судеб мировой политики, а потому главным направлением советской дипломатии. В отличие от «чичеринцев», они ориентировались не на Берлин, а на Париж, Лондон и Женеву — штаб-квартиру Лиги Наций. С началом Большого террора и особенно после снятия Литвинова с поста наркома в мае 1939 года они оказались под подозрением, но из перечисленных выше никто не погиб в годы террора, и только Майский после войны ненадолго оказался под арестом.
Разумеется, сказанное не означает, что «чичеринцы» занимались только Востоком, а «литвиновцы» только Западом. Близкий к Литвинову Виктор Копп не любил Чичерина, терпеть не мог Карахана, но много сделал для нормализации отношений с Германией и Японией. Владимир Потемкин, вся работа которого была связана с Европой (полпред в Греции, Италии, Франции, замнаркома по Западу), придерживался скорее евразийской ориентации, приложив немало усилий к нормализации отношений с Германией в конце 1930-х годов. На ниве развития советско-японских отношений успешно трудился полпред в Токио Александр Трояновский, позднее ставший не менее успешным полпредом в Вашингтоне.
Напряженными были и личные отношения между ведущими советскими дипломатами: Чичериным и Литвиновым, Литвиновым и Караханом. Знавший кремлевскую кухню 1920-х годов изнутри, бывший секретарь Сталина Борис Бажанов, находясь в эмиграции, вспоминал: «Чичерин
