Кто такие викинги - Хлевов Александр Алексеевич

В этих условиях боевая убыль определенной части мужского трудоспособного и социально активного населения никак не могла служить сдерживающим фактором. В походах погибало никак не больше населения, чем убывало из Скандинавии колонистами либо вымирало от периодических голодовок. То есть боевой ущерб от походов был не столь велик и не ощущался обществом и его лидерами как что-либо неприемлемое.

Если же вернуться к точке зрения нашего среднестатистического конунга на данный вопрос, то очевидно, что для него уход за море многих представителей наиболее агрессивной и непокорной части населения был выгоден. В условиях все учащающихся попыток организации государственной власти такие люди не представляли угрозы лишь в том случае, если входили в собственную дружину. Их отплытие из страны с перспективой невозвращения смягчало ситуацию и облегчало тот самый ранний политогенез, который охватил Север ближе к концу эпохи викингов. Впрочем, этот фактор, как представляется, именно тогда и стал работать — на ранних этапах конкуренция конунгам со стороны отдельных бондов была маловероятна в силу гармоничности и патриархальности общественного устройства.

Все сказанное, безусловно, относится к подлинно заморским походам викингов. Любители «бюджетного» варианта, оседавшие в самих Северных Странах и грабившие, в сущности, своих соседей, подвергались однозначному осуждению со стороны населения и жесткому прессингу со стороны конунгов при любом удобном случае. Эпизоды борьбы конунгов и их дружин с викингами, терроризирующими местных жителей, весьма обычны и обильны в сагах. С одной стороны — это показатель масштаба проблемы. Судя по всему, такие разбойники, во всяком случае, в середине IX — второй половине X в., представляли для Скандинавии серьезную проблему. Именно к этому периоду относится основная масса их упоминаний в текстах, как и упоминаний борьбы с ними. Именно зачистка своих владений от таких викингов являлась одним из самых эффективных и быстрых способов поднятия конунгом своего авторитета. И, кстати, демонстрировала населению необходимость вооруженной публичной власти, выполняющей полицейские функции там, где с ними не справлялись традиционные регулирующие порядок родовые институты. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что такие викинги-смутьяны, «мальчики для битья», были самым вожделенным подарком судьбы любому конунгу, претендующему на усиление своей власти и перевод ее в статус государственной.

Кстати, не исключено, что нижняя хронологическая граница появления таких «внутрискандинавских викингов» на страницах саг не является случайной и обусловлена не только скудостью источников по более ранним временам. Вероятным кажется то, что известная перезагрузка экспансии в начале X в. сузила поле деятельности потенциальных викингов. В континентальной Европе стало не слишком комфортно разворачивать боевые действия после возникновения Нормандии; Северная Атлантика в основном была заселена; Англия не могла удовлетворить всех желающих, да и постепенно становилась полем государственной активности датских конунгов. В этой ситуации многим, преимущественно норвежским, викингам не оставалось ничего другого, как промышлять в самой Скандинавии — в Норвегии или в Датских проливах. Сокращение экспансии на Западе обратило ее отчасти внутрь Северных Стран. Несомненно, внутренний разбой существовал и раньше, но эти события его сильно стимулировали.

В силу того, что в любом архаическом обществе неизменно существует прямая связь между фактом ношения оружия и участия в боевых действиях, с одной стороны, и личной свободой и престижным социальным статусом — с другой, тотальная вооруженность и постоянная готовность к бою, как и участие в племенном ополчении, не выглядят ни необычными, ни примечательными. Примечательны лишь следствия, ставящие Скандинавию несколько особняком. Их, собственно, два.

Во-первых, скандинавы, по понятным географическим причинам особое внимание уделяли морскому способу транспортировки воинов и морским сражениям. В силу этого специфической формой организации стало корабельное ополчение — лейданг. Опять же, как было отмечено, его ранняя история от нас ускользает, но северные германцы крайне пластично примерялись к меняющимся реалиям. Оказываясь на сухопутных театрах, они тотчас становились мастерами пеших и конных набегов, как это было в период Великого переселения на континенте, оказываясь на побережье — организовывали морские походы, как англы, саксы и юты. Весьма показательны в этом отношении готы, которые, став на сотню лет вполне сухопутным народом, пересекли Европу от Балтики до Черного моря, и тут, на берегах Понта, немедленно реанимировали свои прежние морские навыки и замашки.

Во-вторых, именно у скандинавов в эпоху викингов приобрел широчайший размах частный поход, акция, организуемая на свой страх и риск отдельным предприимчивым предводителем, который мог быть и конунгом, и просто обычным могучим бондом, то есть в сущности успешным и хозяйственным крестьянином, и сыном бонда, прославившимся как боец и организатор. «Изюминка» эпохи викингов, на наш субъективный взгляд, заключается именно в этом демократизме вовлечения в стихию походов широчайших масс населения.

«Племенной поход» был известен с глубокой древности. Совсем другое дело — стихия частного похода, инициатива харизматичного и удачливого предводителя, который сам ставит цели и определяет программу похода, учитывает вкусы и запросы своей более или менее постоянной в кадровом смысле команды, отбирает потенциальных соратников. Примечательно и принципиально важно в таком походе, что члены команды — а это может быть и экипаж одного корабля, и небольшая флотилия из десятков судов с тысячами воинов на борту — в массе своей являются добровольцами. Их участие в походе — не обязанность конунгу службой, не традиция родового общества, делающая присутствие в составе лейданга обязательным, а свободная инициатива свободных людей. Что, кстати, является еще одним свидетельством специфически североевропейского социального устройства.

3. Морские конунги

Вернемся, однако, к вопросу о профессионалах и любителях. Он весьма важен, коль скоро мы хотим адекватно понимать мотивацию, логику, цели и этику участников походов и ощущать разницу между ними. А она могла быть достаточно существенной. Мы располагаем большим количеством примеров и словесных иллюстраций в весьма богатой на этот счет скандинавской литературе, но и западноевропейские источники могут заметно дополнить картину и прояснить многие подробности.

Не секрет, что общество древних германцев, в силу особенностей менталитета, сформированного как реалиями жизни, так и религиозно-мифологической традицией, было весьма воинственным и склонным к подчеркиванию личного и родового героизма. Разумеется, это не достояние одних лишь германцев — ни кельты, ни славяне, ни римляне с греками, как и остальные народы архаической Европы, не могут быть обвинены в недостатке мужества или в неготовности повоевать с соседями. Однако, как указывал автор в своей книге, в Северной Европе кристаллизация особого отношения к войне, оружию и боевой деятельности прошла свой уникальный путь [Хлевов 2002, 31–49, 281–307]. Не пытаясь поставить германцев (и скандинавов в частности) как-то особняком, лишь заметим, что личная инициатива в сфере разного рода воинственных мероприятий находилась у них на особом счету. Организованный и возглавленный поход давал вождю, вне зависимости от своего результата, однозначные бонусы. Героическая гибель оставляла имя вождя в веках, а если рейд был победоносен и успешен — слава лидера возрастала и приносила ему и его окружению ощутимый общественный авторитет. Скандинавы были к этому параметру особенно чутки и восприимчивы, поэтому соблазн поднять свое социальное реноме был весьма велик и привлекал очень многих.