Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

не только для оценки общего характера царствования Роберта, но и для отслеживания движения Европы от средневековья к эпохе Возрождения. Однако противоречивые выводы развернувшейся по этому поводу дискуссии (одни исследователи выступают за средневековую культуру, другие за гуманистическую, третьи считают, что двор Роберта был полон противоречий) указывают на недостаток в основных терминах самой дискуссии. Идея возрождения классической культуры после веков средневековой тьмы и, следовательно, четкого противопоставления Средневековья эпохе Возрождения была изобретена после 1350 года, в основном в XV и XVI веках, итальянскими авторами прославлявшими свои собственные достижения и противопоставлявшими их невежеству более ранней эпохи[121]. Это изобретение следует считать одним из величайших рекламных ходов в истории. Оно оказало настолько сильное влияние, что шестьсот лет спустя все ещё определяет доминирующую периодизацию средневековой Европы, однако, как показали многочисленные исследования, оно было в значительной степени вымыслом. Классицизм эпохи Возрождения встал на прочный фундамент средневекового осмысления классических произведений, а «средневековая» схоластика процветала в Италии, как и в других странах, и в XVI веке и после[122]. Безусловно, что ученые эпохи Возрождения открыв для себя много классических трудов, в конечном итоге стали рассматривать их в ином историческом свете и сочинять свои собственные произведения, более близкие к классике[123]. Но начало этого поступательного процесса определенно не было противостоянием нового со старым, и навязывание такого подхода лишь затуманивает характер самого этого начала, что приводит к таким оценкам, как «отсталая» средневековая культура эпохи короля Роберта, или к необоснованным заявлениям о его причастности к пробуждению гуманизма. Даже те ранние гуманисты, которые помогли сформировать представление о культурном разрыве между Средневековьем и Возрождением, не судили Роберта в этих рамках. Для Петрарки и Боккаччо наиболее значимым в культуре Роберта был не её характер, старомодный или новаторский, а просто её масштаб. Как подчеркивали оба автора, он был «ученым во многих областях», «столь же известным своей культурой, сколь и своим правлением» и благодаря этим качествам, стал выдающимся человеком своего времени, тем государем, который, скорее всего, мог оценить и по достоинству вознаградить их интеллектуальные усилия.

Меценатство и публичность как инструменты власти

Мнения о Роберте, высказанные Петраркой и Боккаччо, важны не только для понимания характера его культуры, но и потому, что они обращают внимание на часто упускаемый из виду масштаб его меценатства. Интенсивность культурного меценатства Роберта и его результаты позволяют более четко увидеть его значение как инструмента власти. Во-первых, на том, что можно назвать наиболее инструментальным уровнем, меценатство Роберта было основой, на которой он построил свою репутацию ученого человека. Дело не только в том, что образованные клиенты короля предполагали или делали вид, что предполагают, что их покровитель обладает аналогичной образованностью, льстя ему в своих посвящениях как «истинному философу» или тому, кто «сиял среди государей мира своими познаниями в медицине». Собирая, читая и используя сочинения своих клиентов, король ставил их эрудицию себе на службу. Во время встреч с иностранными послами он расцвечивал свои речи перед ними сведениями, почерпнутыми из библиотеки. Об этом мы знаем из комментариев, обнаруженных в двух рукописных копиях Сатикики Паолино да Венето, которые свидетельствуют о том, что Роберт читал и комментировал текст, и на основе этой информации «говорил с иностранными послами об их родных странах, как будто он там был, за что они по праву восхищались его мудростью»[124]. Комментарии и сборники, такие как резюме Аристотеля Джакомо д'Алессандрия и словарь библейских ссылок Арнальда Рояра, несомненно, помогали королю в составлении проповедей. В примечании к проповеди, произнесенной перед тосканскими и болонскими послами, указано, что Роберт произнёс её «не заглядывая в свои книги, чтобы иметь возможность быстро отвечать на их вопросы»[125]. Это примечание подразумевает, что Роберт обычно составляя проповедь обращался к книгам из своей библиотеки. Создавая свои труды, клиенты короля способствовали укреплению его репутации эрудита. Его собственные трактаты также несут отпечаток влияния его клиентов. Жан-Поль Буайе, безусловно, прав, предполагая, что questio (исследование темы) Роберта о божественном и человеческом законе, представленное на рассмотрение университетских юристов, показывает влияние Бартоломео да Капуа, известного правоведа и высшего государственного чиновника[126].

Всё это, конечно же, затрагивает вопрос об авторстве Роберта. Кажется весьма маловероятным, что король, управляя своими далеко отстоящими друг от друга владениями, имел достаточно свободного времени, чтобы в одиночку составить несколько сотен, приписываемых ему, текстов. В то же время современники подтверждают его личное участие в изучении источников и составлении своих собственных проповедей. Поэтому не представляется противоречивым утверждать, что Роберт при создании своих произведений получал определённую помощь со стороны, но, что они всё же должны считаться его[127]. Для аудитории, которая слушала проповеди короля или читала его трактаты и дипломатические письма, Роберт, безусловно, был их автором, и эрудиция, которую он в них демонстрировал, была, как мы увидим, главной частью его самосознания и публичного имиджа. На данный момент мы можем просто отметить, что в формировании его имиджа меценатство сыграло решающую роль. В этом смысле влияние меценатства было центростремительным, поскольку эрудиция клиентов плодотворно использовалась их покровителем.

Меценатство имело и центробежный вектор, ведь по мере того, как число клиентов росло, все они, в меру своих сил, распространяли репутацию Роберта. В этой связи, безусловно, уместно отметить, что меценатство короля распространялось на многих известнейших людей той эпохи. Джотто, Симоне Мартини и Тино да Камаино входили в число самых известных художников Италии, да и Европы, начала XIV века. Никто из них не был уроженцем Неаполитанского королевства, и их связь с королевским двором не была неизбежной. Обращение Роберта к их услугам свидетельствует о его осведомленности о славе этих людей, и стремлении поставить на службу короне лучшие произведения искусства. Дино дель Гарбо был ведущим итальянским учёным-медиком, а Филипп де Витри и Маркетто да Падуя входили в число величайших композиторов того века. Известные теологи, такие как Диониджи да Борго Сан-Сеполькро и Агостино д'Анкона, были специально приглашены ко двору, а длинный список теологов, клиентов Роберта, отличается большим количеством ученых, получивших элитное образование в Париже. Слава этих людей способствовала славе их покровителя и распространяла вести о меценатстве Роберта на их родине и за рубежом. Например, говоря о славе Дино дель Гарбо, Джованни Виллани упомянул и о покровительстве ему Роберта. Таким образом, известность клиента в Тоскане способствовала распространению репутации короля. Английский юрист Стивен Кеттлбург услышал о меценатстве Роберта находясь в Авиньоне и сообщил об этом в Оксфорд. Именно покровительство Роберта Диониджи да Борго Сан-Сеполькро привело Петрарку в королевскому двору, а его визит, в свою очередь, украсил репутацию короля среди многочисленных поклонников поэта, как и похвалы, которыми он впоследствии осыпал монарха в своих многочисленных письмах.

В своих усилиях получить или отблагодарить Роберта за покровительство, клиенты буквально трубили о его самых разнообразных добродетелях. Они восхваляли благочестие Роберта и его преданность Церкви, его прославленное и благословенное происхождение, его воинскую доблесть и милосердную заботу о подданных. Учитывая совпадение своих интересов с королевскими, они часто особо подчеркивали его эрудицию или, как Филипп де