Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

Как будто люди, принимающие решения, виноваты в том, что не ведут себя так, как предсказывает общепринятая теория, а не теория виновата в том, что не дает правильных предсказаний. Мне кажется, в своем стремлении делать нормативные заявления многие мои коллеги из сферы поведенческой экономики недостаточно серьезно относятся к результатам психологических исследований[251].

Среди вопросов, волнующих одновременно философов, ученых-естественников, социологов, поэтов, военных и гражданских лиц, есть и вопрос об «истинной» природе человечества. Возможно, вечное отсутствие консенсуса по нему само по себе может служить уроком: нашу природу трудно определить, потому что она не является неизменной. Наше отличительное качество – пластичность. Мы, как выразился историк Йохан Хёйзинга, – Homo ludens, «человек играющий». Мы легко меняем идентичности, системы ценностей и роли, подобно тому как игроки обживаются в структуре игры.

Смысл игры всегда состоял в том, чтобы узнать, кто мы такие. Друзья и родственники соглашаются отстраниться от повседневной реальности, чтобы временно посоперничать. Игры оттачивают нашу способность понимать цели и намерения людей, с которыми мы взаимодействуем, и открывают новые, в иные моменты скрытые грани их личности. Они освобождают нас от сковывающего осознания своего «я», ослабляют путы идентичности и позволяют нам исследовать виртуальные миры, действуя так, как мы, возможно, не стали бы действовать в иных обстоятельствах. Вспомните скромную тетушку, которая в «Монополии» превращается в безжалостную акулу бизнеса, или друга-вегана, убивающего в видеоиграх целые дивизии. Игры позволяют нам учиться друг у друга новым стратегиям и способам мышления, иногда даже не говоря на одном языке. Возможно, они и возникли в ходе эволюционного развития именно по этой причине. Подобно тому как астрономия объясняет движение звезд и планет, игры – это наука о личностях: локализованные эксперименты, обучающие игроков принципам взаимодействия. Благодаря тому, что мы тысячи лет отслеживали движение Сатурна, мы знаем, куда направить телескоп завтра вечером. Благодаря тому, что мы отточили свои стратегии в игре, мы можем как противостоять вызовам соперников, так и предвидеть нужды союзников.

Игры не просто показывают нам, кто мы такие, – они вознаграждают определенное поведение. Люди будут ровно настолько хорошими, насколько хороши игры, в которые их заставляют играть. Они будут хорошими, когда ожидают, что хорошими будут и эти игры, и их партнеры по ним. Человек – это не фиксированный набор предпочтений. Он учится, и его поведение меняется в зависимости от игр, участником которых он оказывается. Теория игр – это шедевр математики, блестящая модель, лежащая в основе сложных компьютерных сетей, эволюционной динамики и некоторых алгоритмов машинного обучения. Она ничего не сообщает нам о человеческой природе. У ее агентов нет чувства коллективного «мы», они не заботятся об обществе. А люди – да.

Сила теории игр – в ее выразительности: с помощью простой механики она может формулировать динамичные истории. К сожалению, ее использовали как прикрытие для сомнительных убеждений, представляя расистские и нативистские политические решения объективными или неизбежными. Некоторые из этих зловещих небылиц были вырваны из своего контекста и стали непременной частью общепринятых представлений здравого смысла. Если теория игр и дальше будет использоваться как модель человеческого поведения, ее необходимо серьезно пересмотреть, чтобы отразить тот факт, что большинство людей не сосредоточены исключительно на личной выгоде. Но даже и тогда нам лучше моделировать людей такими, какие они есть: гибкими и обучающимися. Люди – это, несомненно, больше, чем их нейронные сети. Но у нас больше шансов понять себя в свете нашей биологии, чем с помощью математической абстракции. На самом деле, применяя уроки, усвоенные из этих математических моделей, к нашим реальным решениям, мы можем ухудшить свое положение. Люди делают выбор под влиянием контекстуальных сигналов, в зависимости от того, считают ли они, что играют в «Уолл-стрит» или в «Круговую поруку». Так в какие же игры мы играем на самом деле? И не можем ли мы придумать игры получше?

7

Карта, искривляющая ландшафт

Главная причина, по которой война нас все еще не покинула, – не тайное стремление к смерти, присущее человеческому виду, не неукротимый инстинкт агрессии, не (последний и более правдоподобный ответ) серьезные экономические и социальные опасности, связанные с разоружением, а тот простой факт, что никакой замены этому окончательному арбитру в международных делах на политической сцене до сих пор нет[252][253].

ХАННА АРЕНДТ

С появлением ядерного оружия в ходе Второй мировой войны страны стали спешно искать новое дипломатическое равновесие. Это был далеко не первый случай, когда наука нарушала баланс сил на международной арене. Любая новая военная технология производит впечатление определенной неизбежности, словно она скрыто существует в платоновском мире идей, терпеливо ожидая своего открытия – и повторного открытия. Задолго до того, как напалм заживо сжег своих первых жертв в 1943 г., византийцы изобрели зажигательное вещество, известное как греческий огонь. Впервые упомянутое в 672 г. н. э., оно помогало защищать Константинополь от чужеземцев на протяжении 700 лет, пока его рецепт не был утерян. Эта казавшаяся сверхъестественной технология не знала преград: греческий огонь не могла погасить даже вода. Примерно в то же время китайские и европейские инженеры независимо друг от друга усовершенствовали арбалет, который со временем начал пробивать доспехи. Средневековые рыцари подавали прошения, чтобы это смертоносное оружие было объявлено вне закона, и в 1139 г. папа Иннокентий II запретил его применение против христиан, хотя во время Крестовых походов европейцы все же использовали его против неверных.

Затем мир ужаснул порох. Даосские мудрецы создали эту смертоносную смесь случайно – по всей видимости, она стала побочным результатом их поисков эликсира жизни. К XI в. китайские военные уже применяли порох в некоем подобии огнемета, а потом и в пушках. Европейские и ближневосточные инженеры начали совершенствовать артиллерию и позднее ружья начиная примерно с XIII в. Но худшее было впереди: в XIX в. Альфред Нобель посвятил свои молодые годы отработке рецептуры для применения нитроглицерина – взрывчатого вещества, изначально использовавшегося в горнодобывающей промышленности и строительстве. Он был убежденным пацифистом, но продолжал разрабатывать взрывчатые смеси для вооружений, полагая, что прогресс в этой области остудит пыл разжигателей войны. Он считал, что применение таких технологий слишком чудовищно с моральной точки зрения, чтобы о подобном можно было помыслить. В 1891 г. он хвастливо писал своей подруге Берте фон Зутнер, знаменитой писательнице и активной пацифистке:

Возможно, мои фабрики положат конец войне быстрее, чем ваши конгрессы. В тот день, когда два армейских корпуса смогут уничтожить друг друга за одну секунду, все цивилизованные нации наверняка в ужасе отшатнутся и распустят свои