Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

К 1935 г. Гитлер объявил о своем намерении восстановить военную мощь Германии – тайно работа над этим уже шла на досках для кригшпиля в офицерских клубах. Чтобы заставить другие европейские страны наконец признать эту угрозу, потребовалось вторжение Германии в Польшу в 1939 г. Венгерский физик Рудольф Ортвай был старым другом семьи фон Неймана и находился с ним в постоянной переписке, сообщая встревоженному эмигранту новости из Будапешта. Европейцы, писал он, становились жертвами «чрезмерного культа воли». Оба они считали войну в Европе неизбежной. Фон Нейман отвечал другу, что «вся эта ситуация – патологический процесс, который с клинической точки зрения является вероятной начальной стадией дальнейшего развития. Она "необходима" даже эмоционально, если позволительно использовать слово "необходимо" в этой связи»[181]. Это напряжение должно было найти выход. Европа, считал фон Нейман, будет справедливо лишена своего господствующего положения в мировых делах, а ее моральный и интеллектуальный вес уменьшится.

Начиная с 1938 г. Венгрия вводила все более жесткие антисемитские законы, лишавшие евреев равного гражданского статуса. В том же году первая жена фон Неймана ушла от него, влюбившись в молодого физика из Принстона. Фон Нейману потребовалось совсем немного времени, чтобы убедить женщину, с которой он познакомился во время своего предыдущего визита в Венгрию, Клару Дан, развестись в Будапеште с мужем и переехать к нему в Принстон. Несмотря на растущую нацистскую угрозу, родные фон Неймана и Дан не хотели покидать Венгрию, парализованные безответной преданностью своей родине. Убедить их приехать в Америку удалось только в 1939 г. Отец Дан вскоре после этого покончил жизнь самоубийством. Атмосфера была мрачной: чуть погодя Ортвай сообщил в письме фон Нейману, что хорошо известный им обоим профессор Лео Либерман также покончил с собой. «В нынешнем положении вещей никому не найти большой радости, – писал он. – Я вижу, что мир катится по наклонной плоскости»[182].

Чтобы отвлечь свою молодую жену от свежего горя, фон Нейман взял ее в поездку в Вашингтонский университет, где он планировал прочитать несколько лекций об играх. Он как раз вернулся к своей более ранней работе, возможно движимый желанием смоделировать нараставшее в Европе напряжение. Могла ли математика подсказать или предсказать наилучшие ходы в сложных конфликтах? Если кригшпиль позволял военным стратегам взглянуть на конкретный конфликт с высоты птичьего полета, то работа фон Неймана над играми должна была дать специалистам инструменты, необходимые для описания любого конфликта. Он распространил свои результаты для двух игроков на игры с бо́льшим числом участников. В таких играх люди могут формировать коалиции, объединяясь для победы над другими игроками. Это напоминало то, что происходило в европейской политике, где страны начали образовывать альянсы и искать свое место внутри политического спектра. Через неделю после поездки в штат Вашингтон фон Нейман написал Ортваю: «Как бы ни было непродуктивно размышлять над политическими проблемами, от этого трудно удержаться… В частности, весьма вероятно, что в этом противостоянии есть не две, а три или четыре стороны»[183]. Тем не менее он также обнаружил, что его математика не может предсказать, какие игроки будут координировать свои действия друг с другом. Это определялось, скорее, внешним социальным давлением, не описываемым правилами игры. «Какая "победоносная" коалиция будет сформирована на самом деле, – признавал он в неопубликованной рукописи, – будет зависеть от причин, находящихся полностью за рамками нашего текущего обсуждения»[184].

Историк Роберт Леонард утверждает, что интересы фон Неймана отражали его упорное желание разглядеть в момент полного хаоса хоть какой-то порядок в человеческих делах. Стремление фон Неймана к аксиоматизации было стержнем его натуры. Он признавался, что его «ужасают» такие хаотичные области, как биохимия: «Я не могу смириться с тем, что теория первостепенной важности, описывающая процессы, которые все считают элементарными, может быть верной, если она слишком сложна, то есть если она описывает эти элементарные процессы как чрезвычайно сложные и изощренные»[185].

Одним словом, теория игр была попыткой фон Неймана разглядеть рациональные мотивы в бессмысленности европейской политики, описать «экономические силы», движущие человеческим поведением, и предсказать, к чему они могут привести. Он построил свой анализ игр на предположении, что игроки – люди – в основе своей рациональны и упорядоченны и что влияющие на них силы поддаются количественной оценке, даже если эти силы подталкивают их к парадоксальным действиям. В письмах к Ортваю фон Нейман постоянно упоминал равновесие, простоту, эгоизм и центральную роль социальных норм как стабилизирующих факторов. Ортвай, наблюдавший за происходящим из первого ряда партера, не соглашался:

Я считаю, что это лишь в очень малой степени экономические силы; скорее, это чрезвычайно примитивные и жестокие страсти, а «экономические» причины во многих случаях годятся лишь для того, чтобы позволить современному человеку скрывать от себя истинные причины происходящего[186].

Это не отвратило фон Неймана от поисков физики человеческой природы. Он был не одинок: другие ученые примерно в то же время также стремились аксиоматизировать социальные науки. Венский математик Карл Менгер попытался разработать математическое обоснование морали в своей книге 1934 г. «Мораль, воля и общественное устройство» (Moral, Wille und Weltgestaltung). Менгер, в свою очередь, оказал влияние на молодого австрийского экономиста Оскара Моргенштерна. Как он с неослабевающим удовольствием рассказывал в светских беседах, Моргенштерн был сыном внебрачной дочери германского императора Фридриха III. Следовательно, он был правнуком того самого кайзера Вильгельма, который отчасти благодаря кригшпилю создал новую Германскую империю. Вдохновленный идеями Менгера, Моргенштерн надеялся систематизировать экономику. Существовавшая на тот момент экономическая литература, мягко говоря, оставляла желать лучшего, и его публикации 1930-х гг. по большей части сводились к критике коллег. Экономисты работали с противоречивыми определениями одних и тех же величин и основывали свои работы на невозможных допущениях – либо явных, либо неявных, спрятанных за сомнительной математикой.

Экономисты позаимствовали у физиков понятие равновесия, которое использовалось для описания систем в состоянии покоя. Глубина погружения корабля в море отражает точку равновесия в битве между гравитацией и силой Архимеда. Модели экономического равновесия были тогда в моде, но Моргенштерн скептически относился к этим подходам, считая их безжизненными. Статическая модель – совершенно неподходящее описание для реального рынка. По мнению Моргенштерна, экономическая модель, которая ничего не может сказать о том, что происходит, когда что-то меняется, «вряд ли заслуживает названия теории или науки»[187]. Более того, равновесные модели требовали от участников рынка совершенного предвидения. Моргенштерн задавался