Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

Брови Дариуса взлетают над его дизайнерскими очками.

— О, мы заметили.

Торн прочищает горло, одним движением возвращая в комнату тишину.

— Джентльмены, сосредоточьтесь. У нас потенциальная брешь в безопасности, а не возможность для свиданий.

Я потираю виски, чувствуя знакомую пульсацию надвигающейся головной боли.

— Слушайте, теперь у меня есть глаза и уши в её квартире. Я буду мониторить ситуацию, выясню, что она знает, с кем разговаривает.

— И каков именно твой план, если она подберётся слишком близко? — спрашивает Торн, его голос опускается на ту самую октаву, что заставляет даже закалённых убийц выпрямлять спину. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более развязным, чем есть на самом деле.

— Тот же подход, что и всегда. Наблюдать. Изучать. Адаптироваться.

— Если она уже связывает жертв с клубом, её нужно нейтрализовать, — говорит Торн.

У меня сжимается горло.

— Нет. Она умна, но ей не хватает ключевых деталей. Дай мне разобраться.

— Ты кажешься необычайно защищающим угрозу, Зандер, — замечает Торн, прищуриваясь. — Ты что — то от нас скрываешь?

— Я просто практичен. Исчезновение журналистки сразу после расследования о нашем клубе только подтвердит её подозрения для всех, кто читал её записи. Она всё продублировала. У неё есть редактор.

— Зандер, — вмешивается Кэллоуэй, наклоняясь вперёд, — ты что, следишь за тем, как она спит? — Он указывает на конкретный кадр наблюдения, где Окли спит на диване, в руке всё ещё зажат маркер.

У меня горит лицо.

— Это наблюдение.

— Это сталкинг с дополнительными шагами, — говорит Кэллоуэй, пристальнее разглядывая фото. — Хотя не могу поругать твою композицию. Свет на её лице создаёт восхитительный контраст с хаосом в её квартире.

— Тебе ли говорить, — бормочу я. — Твоё представление о первом свидании, вероятно, — это уложить кого — нибудь трупом в композицию Климта.

— По крайней мере, я разговариваю с людьми, — парирует Кэллоуэй. — Когда ты в последний раз беседовал с кем — то, кого не планировал убить?

Дариус откидывается на спинку кресла, и по его лицу расползается адвокатская ухмылка.

— О, он с ней разговаривает, это точно. Каждую ночь. Наедине. С одной рукой на клавиатуре, а другой — на члене.

— Я пригласил её на ужин, — выпаливаю я, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Пять пар глаз с хищной концентрацией устремляются на меня.

— Ты что? — Голос Торна опускается до опасной тональности.

— Я... пригласил её на ужин.

— Позволь мне удостовериться, что я правильно понял, — говорит Лазло, едва сдерживая смех. — Ты подошёл к журналистке, которая расследует нашу деятельность, и пригласил её на свидание?

— Это был просчитанный ход, — защищаюсь я. — Оценить её подозрения, при необходимости направить по ложному следу.

— И? — подталкивает Торн.

Я сглатываю.

— Она сказала «нет».

Комната взрывается хохотом. Даже уголок рта Торна дёргается вверх, что для него равносильно громогласному веселью.

— Мастер слежки получил от ворот поворот! — Лазло хрипит, хлопая по столу. — Бедный малыш.

— В следующий раз попробуй цветы, — с видом знатока предлагает Эмброуз. — Женщины обожают цветы. Работает ещё со времён Римской империи.

— Нет, нет, — вмешивается Лазло. — Скажи ей, что ты врач. Срабатывает всегда.

— Это только ты пользуешься этой уловкой, Лазло, — напоминаю я ему. — И ты на самом деле парамедик.

— Только скажи, что ты был не в той синей рубашке с чернильным пятном, которое, ты думаешь, никто не замечает, — говорит Кэллоуэй с поддразнивающим блеском в глазах.

— Я не был...

— О боже, — на лице Кэллоуэя появляется неподдельный ужас. — Ты же надел те тактические штаны, да? С семнадцатью карманами?

— Они практичные, — бормочу я, показывая своему лучшему другу средний палец без настоящей злобы. — И нет. На мне был костюм.

— Никогда не посылайте этого человека на свидание под прикрытием, — объявляет Дариус на всю комнату. — Он, наверное, надел бы наушник и просил у нас подсказок для беседы.

— Ладно, достаточно, — Торн обрывает смех. Его лицо становится серьёзным, когда он смотрит мне в глаза. — Эта журналистка — реальный повод для беспокойства, Зандер. Мне нужны ежедневные отчёты. Любые новые связи, которые она установит, любые улики, которые она найдёт, любой человек, с которым она будет говорить по этому делу, — я должен знать немедленно. Понятно?

Я киваю, и моя улыбка тает.

— Понятно.

— И, Зандер, — добавляет Торн, его голос становится тише, — если она станет угрозой, я ожидаю, что ты с этим разберешься. Независимо от твоего... интереса к ней.

В комнате воцаряется тишина. Я сглатываю и снова киваю.

— Хорошо. Раз уж мы все собрались, — Торн меняет тему, — давайте обсудим нашу последнюю работу. Кэллоуэй, твоя композиция с арт — дилером была... узнаваемой.

Лицо Кэллоуэя преображается, когда он переключается в эстетический режим.

— Композиция «Давид и Голиаф» была самой сложной на сегодня. Заставить его держать свою собственную, казалось бы, отрубленную голову, потребовало тщательной подготовки.

— Как тебе это удалось? — Лазло наклоняется вперёд, глаза горят профессиональным интересом.

— Комбинация производного болиголова, чтобы сначала парализовать мышцы горла, — объясняет Кэллоуэй, — затем специализированный токсин, который сохраняет мышечную ригидность после смерти. Я придал ему позу, пока он был ещё в сознании, но не мог сопротивляться.

Я кривлюсь.

— Это даже для тебя садистски.

— Настоящей проблемой, — продолжает Кэллоуэй, игнорируя меня, — был рисунок крови. Мне нужны были достоверные артериальные брызги для композиции, но контролируемые. Пока он был парализован, я ввёл катетер в его сонную артерию и использовал модифицированный краскопульт, чтобы создать идеальные дуги. — Он жестами имитирует рисунок брызг.

— Боже, — шепчет Лазло. — Вот почему кровь на стене выглядела почти как мазки кисти.

— Именно! — Кэллоуэй сияет. — Иногда холст требует разных техник.

Торн кивает.

— Впечатляющий контроль. Хотя моя последняя работа потребовала иного подхода. Остановка сердца, вызванная направленной передозировкой дигоксина, доставленной через его любимый скотч.

— Скучно, — протягивает Кэллоуэй. — Никакого визуального шика.

— Не каждое устранение должно быть зрелищным, — отвечает Торн. — Иногда элегантность в простоте.

— Кстати о зрелищности, — говорит Дариус, его карие глаза сверкают, — мой судья в прошлом месяце представил уникальную задачу. Мужик был на антикоагулянтах

— О боже, — стонет Лазло. — Кровавая баня?

— Как из разбрызгивателя, — подтверждает Дариус. — Попал в яремную вену, и будто кто — то включил садовый шланг. Испортил мой второй по любимости галстук.

— Ошибка новичка, — усмехается Кэллоуэй. — Всегда учитывай медикаменты.

— Пришлось импровизировать, — защищается Дариус. — Надо адаптироваться, когда район на взводе.

— А как насчёт тебя, Лазло? — спрашиваю я. — Тот педофил из Кембриджа?

Выражение лица Лазло мрачнеет.

— Скажем так, он хлебнул сполна своего же лекарства. Я извлёк костный мозг, пока он был в сознании. Сказал ему, что забираю по кусочку от него, как он забирал кусочки у тех детей.

В комнате повисает