Щенок - Крис Ножи
Левой шарит по карманам, пальцы натыкаются на пластик «Самсунга». Не доставая телефона, он сдвигает экран и на ощупь набирает 02 — вызов, своим звонит, не ноль три, Антон молится услышать слабый гудок, напрягает слух. Сука. Экран темный, сам же выключил телефон еще днем… Слайдер выпадает в кровавую лужу. Даня садится перед ним на корточки, в глазах — ни радости, ни гнева, — ничего нет.
— Ты думаешь, я тебя режу, потому что ты посадить меня вздумал? — Даня давится смешком — сухим, безэмоциональным, склоняет голову. — Нихуя подобного. Это из-за помады. Бледно-розовой такой. У тебя на щеке… — он показывает пальцем куда-то рядом с подбородком. — След от поцелуя, помнишь? Когда ты, тварь, Дану мою трогал.
Даня разжимает пальцы. Охотничий нож со стуком падает прямо на грудь Антону, выдавливая крохи воздуха, и мужчина хрипло стонет, на губах скапливается розовая пена, слюни стекают по щекам.
— На. Дарю. С моими отпечатками, — парень поднимается на ноги, пряча руки в карманы куртки. — Я ведь обещал явку с повинной. Отдыхай, начальник.
Он разворачивается, и его огромный силуэт растворяется в темноте арки.
Антон остается один. Он не может пошевелиться, рука, зажимающая рану, ослабевает, Антон лопатками чувствует, что лежит в луже, в луже собственной, блять, крови. Он запрокидывает голову, чтобы хоть что-то рассмотреть, поворачивается лицом к улице. В конце арки, в желтом круге фонарного света, под снежным тюлем, мелькают далекие, размытые фигуры прохожих. Порыв забрасывает колкий снег с тротуара, он попадает в лицо.
Снег не тает.
Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок.
— Помогите… — одними губами, беззвучно хрипит мужчина.
Холод поднимается со спины, забирается под ребра, вымораживая боль. В глазах меркнет, мир качается, снежинки, кружащиеся перед входом в арку, медленно кристаллизуются, застывая на месте, превращаясь в россыпь равнодушных звезд на выстуженном черном полотне.
Никто не оборачивается.
Глава 10. Стая
Глаза режет светом так, что Антону кажется, что он в самом деле преставился; вот-вот какой-нибудь Святой Георгий (других святых Антон не знал) или апостол Петр покажется из яркого пятна и развернет от ворот, протянет оскорбленно: «Ну, Антон Евгеньич, какой вам рай с таким послужным? Вам, так сказать-с, назначено, на ваше имя уже и котел забронирован, и сопровождающий черт выделен. Давайте, не прикидывайтесь святым, спускайтесь в геенну, вас там уже полчаса как ждут». Антон уже планирует речь, чтобы напроситься туда, к семидесяти девственницам или что там на этой стороне, и ничего, кроме «Больше так не буду», на ум не идет. Он пытается сглотнуть, но язык присох к небу, и движение дерет горло наждаком. Он пробует открыть веки, разлепить ресницы, и белый с желтыми подтеками потолок плывет перед глазами. Должно быть, прошло пару часов; за окном, наверное, тьма, поэтому так ярко слепят больничные лампы. Фух, блять, пролетает в мыслях облегченно, жив! Антон пробует сесть, упирается локтями в жесткий, обтянутый коричневой непромокайкой матрас, и голова взрывается болью. Справа, прямо под ребрами, вспыхивает прострел, чья-то рука пробралась промеж ребер, запустила пальцы в альвеолы и крутанула легкое от трахеи, разрывая бронхи. Антон распахивает рот, охая, падает обратно, дрожащей рукой ощупывает плотный слой бинтов, под которым назревает пожар. Он стискивает зубы, скашивает глаза. Где я?
Четыре койки на пружине, окрашенные зеленым стены; на соседней шконке, откинув суконное одеяло в крупную клетку, лежит мужик. Из его огромного, свисающего над краем постели живота торчит прозрачная трубка, из которой в пластиковую тару на полу стекает мутная желто-красная жидкость. Антона мутит, и он давит рвотный рефлекс, во рту мгновенно становится кисло.
— О-о-о… — хрипло тянет сосед, обнажая бурые пеньки зубов, Антон снова представляет запах, и его снова мутит. — Проснулся, начальник. Че, Антон Евгеньич, тоже ребро перышком пощекотали?
Антон говорящего не узнал — через обезьянник в отделении немало алкашей проходит, этого он не запомнил, видимо, не завсегдатай. Холодный пот градом катится по лицу, заливая глаза, казенная простынь под ним промокала насквозь, до самой клеенки.
— Тоже, — сипит он, замечает боковым зрением на тумбе вещички: телефон, часы, ремень.
Антон тянется аккуратно, морщась от ощущения разрывной гранаты в боку, включает слайдер. Заставка загорается буквами SΛMSUNG, и СМС-ки приходят сразу, как телефон ловит сеть. Алена Сестра (5 пропущенных), Сашенька (14 пропущенных). Настя больше не звонила, значит, обиделась — было бы на что, знала бы, что такое этот Даня! Антон заходит в журнал вызовов, набирает Сашеньку, от гудков набатом бьет где-то внутри черепа, и Антон убирает слайдер от уха, жмет клавишу «Вниз», убавляя звук.
— Антон Евгеньич?!
— Не ори ты так, — Антон опять убирает слайдер от уха, слишком резко, жмурится от крика, набат в голове усиливается. — Как будто я тебе с того света звоню…
— Да если бы ты знал! Ох, Антон Евгеньич, — задыхается Саня, — нашли ведь мы! Тело нашли! А потом тебя нашли! Господи, живой! Жив, курилка!
— Ты радость-то поумерь, — скрипит Антон, — я, может, мертв, и мне снится эта хуйня вся? Ты мне вот что скажи, Сашенька… — голос набирает прежних, злых ноток, — с девятой квартирой что? Наряд отправил?
В трубке наступает тишина, затем трещит служебный телефон, Саня поднимает и тут же кладет трубку.
— Какой, нахуй, наряд! Дай мне десять минут, буду!
Короткие гудки звучат как-то обидно, и Антон прикрывает глаза. Темнота возвращает вечер, черную пасть арки, падающий снег в круге фонарного света на входе и абсолютно безжизненные, пустые глаза Дани. Антон стискивает зубы от досады. Чуял ведь, видел, сколько вокруг смертей, и все одно — гордыня рассудок застлала, шел щенка жизни учить, альфа-самец, блять, и в итоге чуть не сдох в подворотне. С другой стороны — умный поступок, что ли, следака ножичком почикать? Да еще и ножик с пальчиками на грудь бросить — как будто в лицо плюнул. Сейчас вся область на ушах стоит. Даня уже за решеткой, это сто процентов. Он представляет малолетнего уебка в допросной, как тот станет харкать, выплевывая с кровью чистосердечное. В «Черный беркут» поедешь, будешь из ведра мочу хлебать и раком стоять двадцать четыре на семь, красавица писаная. Там много кто блондинок любит.
Скрипит дверь, и в палату вплывает тоненькая медсестра в белом халате с очень уставшим лицом. Она встает рядом, берет с жестяного подноса шприц и, наклонившись, сбрасывает с Антона одеяло — он на секунду округляет глаза и слишком быстро дергает
