Щенок - Крис Ножи
Злость кипит, пузырится в венах, в глаза покрасневшие будто песка насыпали, в школе неладно тоже: сигареты остались у папы в пачке, легкие просят дыма, горят, стягиваются, требуя никотина. Пацаны на крыльце смеются, но замолкают, как только Настя приближается, и ей чудится: ржут над ней. Дани нигде не видно, ни у расписания, ни на подоконниках между этажами; она несколько раз проверила взглядом. Настя наскоро скидывает пуховик в гардеробе и, не переобуваясь, спешит в женский туалет на втором этаже.
Даша и Юля сидят на подоконнике, пыхтят в форточку. Из щели тянет морозом, и волоски на руках встают дыбом, Настя ежится, бросает сумку между ними, упирается плечом в стену, кивает на тонкую папироску в пальцах Даши.
— Покурим?
Даша не отвечает, глядит исподлобья густо накрашенными глазами, как зверек, губы плотно сжаты — будто не на подругу смотрит, а на нож в крови. Она фильтр крепче прижимает к губам, и Юля делает тяжку, суетливую, скорую, передает сигарету. Настя бросает взгляд на Дашку — обиделась, что ли, что вчера про Даню не отвечала? Подумаешь… Она наконец затягивается, сразу втянув половинку от половинки, сжигая бумагу, пепел сыплется. Легче становится почти сразу, легкие распрямляются, дымок дает в голову, и сознание чуть кружится. Сквозняк заставляет обернуться — Даша рыкает на восьмиклассницу.
— Дверь закрой с той стороны.
Девочка испуганно извиняется, замочек щелкает. Настя выдыхает струйку в потолок, прикрыв глаза, плечи опускаются, по телу бежит волна облегчения, напряжение уходит из мышц.
— Че злая такая? — спрашивает Дашу, та не отвечает, жует фильтр, опустив глаза, и Настя добавляет тихо: — Даню не видели?
Ломка берет свое, Настя глотает «моего Даню», прикусывает язык, прежде чем отпустить местоимение. Обе — и Даша, и Юля — видели, что имя Даня не клеится с притяжательным. Юля спускает ноги с подоконника, ударяет пятками в ребра батареи. Девочки переглядываются снова, и подружка начинает теребить край хрустящей блузки.
— Ты не знаешь?.. По его душу менты приходили. Убойный отдел.
Из форточки, что ли, морозом обнесло, так, что сердце разом заледенело? Настя приклеивает кривую ухмылочку, затягивается, и огонечек бежит по стволу, прижигая пальцы. Не ойкнув даже, девочка убирает фильтр ото рта, бросает окурок в раковину, он оставляет угольный след. Настя прячет трясущиеся руки за спиной.
— Фигня какая-то. Мне бы дядя сказал.
— Да там переписка непонятная… — Юля неопределенно машет рукой, словно это того не стоит, но Даша подается вперед, как в драку, и в разговор встревает.
— Ты реально контуженная или притворяешься? Классуху на допрос таскали, она вся в соплях приехала, — цедит гневно, глаза горят. — Говорят, Даня собак в заброшке резал. Я, знаешь, сколько херни, блять, из-за твоего ебнутого Дани твоего наслушалась? Типа готы щенков в кисель молотят. А это он, сказали, лапы им отрубал и смотрел, как ползают. Щенков, Настя. Это вообще зашквар, — во взгляде — гадливость, она поджимает губы и выплевывает: — С живодером лизалась.
— Ты рот закрой свой… — Настя отступает на шаг, и внутри крепость рушится до руин, камни с грохотом рухнули на фундамент, пуская трещины. Не трогайте Даню. Не разлучайте с Даней. Какой убойный отдел? Это прикол? Если переписка, то при чем тут Елена Евгеньевна, она же только про отношения Дани и Кости дать показания может? Костя ей ничего не успел раскрыть! Настя переводит глаза на Юлю: — Какая переписка… Тебе кто сказал?
— Лехин батя видел, — снова врывается Даша, не понимая, что Насте плевать на щенков, Костю, других людей и она спрашивает не о том. — Так классухе в ментовке сказали.
Да не работал Лехин батя сторожем там, не было его никогда! Это менты давят, пытаясь нужную характеристику на Даню добыть, но Даня хороший, Даня лучший! Настя хватает сумку, надо звонить Антону, надо признаться, что соврала, пальцы нашаривают тюбик блеска, пачку «Стиморола», табачные крошки, конфетку «Барбарис» в липком фантике. Блять. Настя с рычанием выворачивает тканевое нутро, трясет над раковиной: тетрадка, тушь, блять, блять, блять! Настя срывается с места, бросив сумку на грязный пол, подошва уггов скрипит на поворотах, кровь ревет в висках, сердце выпрыгнуло из глотки в рот и стучит под языком.
Надо звонить Антону. Сейчас — сказать, наврала из ревности, он себе нашел грымзу, вот и придумала назло, он же слышал? Она рыдала, разве она в таком состоянии могла что-то дельное сказать? Дядя поймет, он мент, они там привыкли к истеричкам, которые подают заявления и забирают, и она тоже слова заберет, только Даню, блять, не трогайте, отмените ад. Звук звонка доносится как сквозь вату, и Настю подхватывает потоком, она прорывается через барьер из школьников и рюкзаков.
Наконец, раздевалка, уже почти пустая, Настя ныряет в лабиринт тесных рядов с куртками. Находит черный пуховик, сует руку в карман, пальцы касаются корпуса «Моторолы». Облегчение накатывает волной: сейчас позвонит Антону, сейчас скажет, что все окей; ну что там Елена Евгеньевна наплела? Все показания — что Даня хороший, Даня лучший, гимназист, мать его, олимпиадник, что пятерки по всем предметам, что взял сложнейшую физику на ЕГЭ. Едва успевает сжать раскладушку, как сзади раздается смешок. Неприятный такой, противный.
Путь к выходу перекрыт. В узком проходе стоят Леха и Вадик — последний вообще шкет еще, из 10 «Б», оба прыщавые, спермотоксикозники малолетние.
— Куда торопимся, Настюх? — ухмыляется Вадик, глазки сально скользят по фигуре, Леха делает шаг вперед. Настя накидывает пуховик, пытается протиснуться между ними.
— Свалите.
— Не кипишуй.
Руки на талии и груди — четыре ладони сжимают тело, куртки валятся с крючков, падают в ноги, и Настя ударяется затылком о деревянную плашку с вешалками, Вадик заламывает руки, Леха наваливается весом, вклинивается между ног, кладет ладонь на промежность и неумело давит — так, что больно.
— Че, Настен, с психом трахалась? — шепот слюнявит мочку, и Леха кусает щеку, — он тебя как сучку брал, по-собачьи?
Настя бьет плечом, но Вадик втирается сзади пахом.
— Ты, сука, еще тронь, — огрызается она, глядя Лехе в пьяные от вседозволенности глаза, — Дани не боишься…
— Даня твой поди уже сокамерников шугает, — бросает парень, и у Насти слезы выступают на глаза, она упрямо поджимает губы и вдруг вопит истошно:
— Пустите!
— Да не ори ты, мы же просто интересуемся, — скалится Вадик сзади, свободная рука лезет к заднице, он сжимает ягодицу до боли, — может, тебе нравится, когда уебки о тебя ноги вытирают?
Гнев заполняет разум, но тело тонкое,
