Любовь на проводе - Б. К. Борисон
Все знают. Весь Балтимор слушает, как я влюбляюсь безответно.
Я откусываю кусочек шоколада:
— Ну, это неловко.
— Наоборот, мило. Честно, мало, что в жизни настолько милое.
— Если он не чувствует того же, то совсем не мило, — бурчу я.
— Чувствует, — мягко говорит Оливер.
Я качаю головой, прокручивая в памяти кадры той ночи, как плохое кино в замедленном темпе: прошу его танцевать, хватаю за футболку, тяну, когда он пытается уложить меня на диван. Я заставила его остаться.
— Не уверена.
— А я уверен, — отвечает Оливер. — Ты бы слышала его, когда он звонил насчёт свидания. Сказал минимум слов, а перед тем как повесить трубку, выдал: «Будь с ней мил, или я тебе жопу надеру». Дословно.
— Он просто такой, — отмахиваюсь я.
— Конечно.
— Если я была так очевидна, зачем ты вообще позвонил? Почему захотел пойти на свидание?
Оливер улыбается с лёгкой грустью:
— Потому что подумал: если кто и сможет вытащить меня из этих чувств, то ты, Люси. Ты… завораживаешь. Думаю, весь город в тебя влюблён.
Я уже слышала это от Эйдена перед одним из эфиров. Тогда я решила, что он шутит. Может, всё-таки нет?..
— На днях я двадцать минут рассказывала, как менять шину.
— Это было очаровательно.
— А ты?
— Что — я?
— Почему хотел избавиться от своих чувств? Кто эта загадочная девушка?
Он морщится:
— Тут всё сложно. Это… бывшая моего брата.
Я шумно втягиваю воздух, его щёки заливает румянец.
— Понимаешь проблему.
— Ох.
— Типа того. Я пытаюсь двигаться дальше — как видишь, — но пока безуспешно.
— И что собираешься делать?
— А что я могу, если чувствую именно так? — он разводит руками, вертит в пальцах маленькую ложку. — Я этого не выбирал и не хотел. Господь свидетель, я мог бы выбрать из семидесяти пяти миллионов лучших вариантов. Но есть как есть. Я не могу заставить сердце чувствовать по-другому. Думаю, просто доведу всё до конца — к лучшему или худшему.
Похоже, для Оливера это скорее худшее. Но я надеюсь, он найдёт, что ищет. Один из плюсов этого шоу и откровенности в эфире — осознание, что я не одинока в своем одиночестве. И далеко не одна.
Меня тянет к нему по-доброму. Я поднимаю стакан с тирамису и чокаюсь с ним:
— Оливер, это, пожалуй, самое странное свидание в моей жизни.
Он смеётся:
— Для меня тоже.
— Но и одно из лучших.
Его улыбка теплеет:
— Да. Для меня тоже.
«Струны сердца»
Эйден Валентайн: «Надеюсь, она хорошо проводит время».
Джексон Кларк: «Ты уже сказал это раз шестьдесят семь».
Эйден Валентайн: «Ну… надеюсь, она хорошо проводит время».
Джексон Кларк: «Повеселее, приятель. Побольше энтузиазма».
Глава 21
Эйден
Я был на первом курсе, когда у мамы во второй раз диагностировали рак. Жил с глупой иллюзией: раз она уже болела, этого не повторится. Но нет, она снова заболевает. А потом поправляется.
Мы с этим покончили. Навсегда.
Поэтому, когда она снова начинает быстро уставать, когда возвращаются головные боли, оптимистичная часть меня списывает это на простуду. Но это не простуда. И та часть меня, что отвечает за надежду, замолкает.
Я всегда умел обходить стороной всё, что причиняет боль.
«Умеешь всё раскладывать по коробкам», — говорил мне терапевт, когда я был ребёнком.
Но теперь двери, за которыми я запирал тяжёлые воспоминания, громко дребезжат на петлях. Я понимаю, что веду себя как мудак, но не знаю, как остановиться. Это уже мышечная память.
Задняя дверь радиостанции открывается, и рядом появляется Мэгги.
— На улице десять градусов, — дрожит она. — Почему ты сидишь на парковке?
— Я стою, — ворчу я.
Она прищуривается:
— Люси здесь.
Я и так знаю. Именно поэтому торчу в заднем дворе при десяти градусах: потому что не могу спокойно сидеть рядом с ней, удерживая свои аккуратно упакованные коробки на месте.
— Тебе надо зайти, — говорит Мэгги мягче обычного и подталкивает меня плечом. — Не заставляй её ждать.
— Зайду, — отвечаю.
Только я уже заставил её ждать. Во всех смыслах этого слова.
Не могу выбросить из головы ту ночь в баре. Она преследует меня: мои руки на её бёдрах, её пальцы, перебирающие волосы у затылка, пока мы покачиваемся на липком полу; её руки, тянущиеся ко мне с дивана в темноте её гостиной; платье, задравшееся почти неприлично высоко; тот счастливый вздох, когда я натянул ей носки на холодные ноги; как всё её тело размякло рядом с моим во сне, а нос уткнулся в впадину моей шеи.
Диван в её гостиной кривой и тесный, но это была лучшая ночь в моей чёртовой жизни.
«Это всего лишь увлечение. Мы проводим вместе слишком много времени. Пройдёт», — уговариваю себя.
Но это — самая хрупкая ложь, какую я когда-либо придумывал. С тех пор я только и пытаюсь вернуть себе равновесие.
— Чёрт, — выдыхаю я в небо и всё-таки поворачиваюсь к студии, хотя больше всего хочу запрыгнуть в «Бронко57» и исчезнуть.
К тому моменту, как я вхожу в кабину, Эйлин по ту сторону стекла поднимает два пальца в предупреждение. Я киваю; она проводит ими по глазам, потом указывает на меня — универсальный жест «Соберись, придурок» сквозь стекло звукозащиты.
Я отвечаю большим пальцем вверх. Если бы мог, я бы действительно собрался.
Люси вертится в кресле напротив. Сегодня у неё свободная коса через плечо — и это кажется почти личным выпадом. Она потягивает тот самый хороший кофе, который я всё время переставляю, а она неизменно находит. И мне снова не хватает воздуха.
— Так он всё же здесь работает, — тихо говорит она, не поднимая глаз. — Я уже начала сомневаться.
— Работаю, — отвечаю, держась за дверной косяк, наблюдая, как она раскладывает ручки и поправляет наушники, но пока не надевает их — обычно ждёт меня.
Что мне делать со всеми этими мелкими сведениями о Люси, когда она уйдёт? Куда денутся эти крошечные штрихи: как она пьёт кофе; как устраивается в кресле; как трёт ухо, когда ей неловко? Когда она вернётся к своей жизни, а я останусь здесь? Потому что она уйдёт — с Оливером или с кем-то ещё, кто идеально подойдёт на роль мужчины её мечты.
Она вздыхает и поворачивается, глядя на меня через плечо. В последний раз я видел её, развалившейся на диване в фланелевых штанах
