Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур
И сейчас, когда я смотрю на неё, я понимаю: всё было не зря. Ни боль. Ни потери. Ни предательства. Ничего не зря. Потому что ради этого момента — ради её тихого смеха — я готов был пройти через ад. И если нужно, пройду снова.
Мир может рушиться, бизнес падать, люди предавать. Но если Марьяна рядом — у меня есть всё.
Я заметил сразу, как только она замерла, будто застывшая в кадре. Марьяна сидела на скамейке, щенок уже слез с её коленей и тянулся к миске с молоком, а она вдруг схватилась за живот. Медленно опустила взгляд вниз.
Я в тот миг будто перестал дышать.
— Марьяна? — позвал я, и голос мой прозвучал чужим, сдавленным, не похожим на меня.
Она не ответила. Только вдохнула резко, коротко, как будто что-то пронзило её изнутри. И потом — крик. Настоящий, пронзительный, от которого у меня кровь застыла.
Она согнулась пополам, пальцы впились в платье на животе.
— Чёрт возьми… — я сорвался с места, даже не помню, как оказался рядом. — Марьяна!
Её лицо побледнело, губы дрожали, глаза — то закрывались, то широко распахивались от боли.
— Кемаль… — простонала она и стиснула зубы. — Кажется… началось.
Эти слова ударили по мне, как гром. Началось. Наши дети. Наши двойняшки решили появиться на свет.
Я знал, что срок подходил, но я был не готов. Никто не готов в такие минуты.
Я подхватил её на руки, прижимая к себе так, будто мог защитить от всего мира. Она дрожала. Я чувствовал, как напрягается её тело, как боль рвёт её изнутри, и меня бил холодный пот.
— Потерпи, моя девочка, — шептал я, сам не веря, что говорю такие слова. — Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо.
Одной рукой я ухватил заранее собранную родовую сумку, что стояла у дверей — я тысячу раз проходил мимо неё, но сейчас благодарил судьбу, что она есть. Открыл дверь, усадил Марьяну в машину так осторожно, будто она была из хрусталя.
Она тяжело дышала, сжимая руки на животе. Я захлопнул дверь, обежал машину, прыгнул за руль и сорвался с места.
Руки дрожали. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Я не видел дороги — только её бледное лицо в отражении зеркала.
— Кемаль… — она открыла глаза, голос её дрогнул, но в нём была удивительная твёрдость. — Позвони бабушке. Скажи, что я уехала. Пусть не переживает, если что.
Я кивнул, даже если она не видела.
— Хорошо, я позвоню. Главное — дыши. Слышишь? Дыши, моя девочка. Не думай ни о чём. Только дыши.
Она кивнула. Я слышал, как её дыхание сбивается, как срывается на стоны.
Я чувствовал себя беспомощным. Впервые за всю жизнь. Я — человек, который всегда знал, как действовать, который ломал стены, покупал компании, подчинял себе людей. И вдруг я не мог сделать ничего, кроме как держать руль и молиться, чтобы мы успели.
— Ещё немного, — твердил я, словно заклинание. — Совсем немного, моя любимая. Ты сильная. Ты справишься. Ради нас. Ради них.
Марьяна зажмурилась, пот с её висков стекал на щеки. Я протянул руку и сжал её пальцы.
— Кемаль… я боюсь, — прошептала она.
— Я рядом. — Я говорил медленно, отчётливо, будто клятву. — Я не отпущу тебя. Никогда. Ты слышишь? Никогда.
Она кивнула, и на секунду в её глазах мелькнула тёплая, родная искра.
Я вёл машину, не замечая ничего вокруг. Сигналы, повороты, люди — всё исчезло. Только дорога и моя женщина, которая рожала наших детей.
Я успевал думать о многом и одновременно ни о чём. Перед глазами — кадры из прошлого: как она смеялась, как впервые, несколько дней назад положила мою ладонь на свой живот и сказала: «Слушай, они шевелятся».
Как я клялся, что буду рядом, несмотря ни на что. И вот этот момент настал. Я должен был быть рядом.
Машина влетела на парковку клиники. Я выскочил, открыл дверь, снова поднял её на руки. Её голова склонилась мне на плечо, дыхание стало прерывистым.
— Держись, маленькая моя, держись. Мы пришли. Я с тобой.
Двери распахнулись, медсёстры бросились навстречу. Я говорил быстро, сбивчиво, но чётко:
— Схватки. Началось кажется. Быстрее!
Они взяли её, подкатили кресло. Она стиснула мою руку — так крепко, что я почувствовал, как побелели мои пальцы.
— Не отпускай, — выдохнула она.
— Даже не думай. — Я наклонился, коснулся губами её лба. — Я рядом.
И я шёл рядом с ней, шаг в шаг, пока её увозили в родовое отделение. Мир исчез. Остались только мы. И наши дети, которые решили прийти в этот мир именно сегодня.
* * *
Я не знаю, сколько прошло времени. Часы на стене в коридоре казались издевкой — стрелки двигались так медленно, что хотелось сорвать их и заставить крутиться быстрее. Семь часов. Восемь. Может, вечность.
Каждый крик из-за закрытой двери резал меня, как ножом. Я вставал, садился, снова вставал. В груди всё рвалось наружу — желание ворваться туда, схватить её за руку, быть рядом, кричать вместе с ней, дышать вместе с ней, пройти этот ад вместе… Но её голос звенел в голове:
"Даже не думай. Я не хочу, чтобы ты видел это. Не смей."
И я сидел. Я клялся себе, что уважаю её желание. Что так будет правильно. Но с каждой минутой я сходил с ума.
Я вспоминал её лицо, когда она улыбалась утром. Её глаза, в которых всегда было солнце, даже если на улице дождь. И сейчас — это солнце где-то там, за дверью, в белой палате, где она рождала наших детей. Наших.
Я молился. Я, Кемаль Османов, который не кланялся никому, кроме Аллаха, я стоял в коридоре и молился, чтобы Он сохранил её. Чтобы моё солнце не угасло. Чтобы она вышла живая, чтобы я мог сказать ей всё, что не успел.
Время тянулось, как пытка. Я пил воду, но горло было сухим. Я закрывал глаза, но видел только её. И слышал. Слышал её стоны, её крик. Каждый удар боли проходил через меня.
А потом дверь распахнулась. Медсестра вышла и сказала:
— Можно.
Я не понял сначала. Сердце ухнуло вниз, ноги подкосились. Я шагнул в белое, слепящее пространство
