Щенок - Крис Ножи
— Поклонник… — вдруг выдает Дана и отдергивает руку, Даня тут же вскидывает голову и взглядом ладонь ловит. Куда? Верни! — Редкий зверь в наших краях. — Дана упирается парню в плечи, пытаясь оттолкнуть, но он недвижимый, как скала. — Ты меня Диме сдал? Меня убить хотел?
Недоверие ударяет сильнее пощечины, неужели думаешь, что позволил бы сделать больно?
— Тише, ну, — пальцы смыкаются вокруг запястья, Даня целует венку. Дана дрожит, тело трусит. — Сдал? С ума сошла? Я вместо тебя под крест лягу. Дана, ты… — не понимаешь. Голос у Дани сел, слезы блестят в глазах. — Я тебя украсть хотел. Я учился, я деньги копил, — я людей убивал, глотает признание: не скажу, этого не скажу. — С одной мыслью рос: я найду тебя, я стану жить рядом, чтобы просто… Просто видеть тебя… Судьба сама подала подарок, мне осталось лишь развернуть, разве я мог отказаться, Дана? Я же наверху сидел, как щенок, у твоей двери, я бы не позволил ему сделать больно по-настоящему, я его выманил, привел сюда за руку, чтобы убедилась, что для него есть только одна клеть — могила. Либо ты его, либо он тебя.
Тишина.
Мир замер.
Даня всхлипывает, горячую влагу с губ слизывает. Почему молчишь? О чем думаешь? Думаешь ли о том, что нужно искать справедливости в милицейском участке? Или о том, что нанесла удар первой? О том, что поступила правильно? О том, что ты бы вонзила нож раньше, если бы не страх наказания? О том, что обидчик заслужил равного ответа? О том, что догадываешься, что сделано с телом? Или о том, что ты сама хотела сделать это с ним? Молчи, если хочешь, но раздели вину и пойми, что сегодня никто не умер, напротив, сегодня твоя родилась свобода.
Это не Дима мертв, это ты жива.
Девичьи пальцы осторожно касаются его щеки, и Даня выдыхает — все это время он не дышал.
— Он мразь, — наконец произносит Дана, и голос ее дрожит.
— Мразь, — охотно соглашается Даня, стонет от облегчения, — это самооборона, — повторяет он в третий раз, чтобы наверняка. — Он пришел тебя убивать. Мы защищались. Мы… Кровь теперь на наших руках. — Даня снова облизывает губы, кладет ладонь поверх ее, переплетает пальцы. — Я люблю тебя, — шепчет настолько тихо, что она, наверное, не услышит даже, язык шевелится тяжело, — я обожаю тебя, я ревную тебя, я без тебя не я, я не могу без тебя, я хочу лечь у ног и рычать на тьму, Дана, я столько дел натворил — а сколько еще натворю, — ладонь поднимается по икре, бедру, — дай, я тебя осмотрю…
Подушечками дотрагивается скулы, ведет черту подбородка, челюсти, большим пальцем очерчивает линию рта. Даня выпрямляется — и лицо напротив, он жмется губами к ее щеке, кончиком носа ведет по коже, мурчит в шею.
— Я всю тебя осмотрю…
Рука уже поднимает юбку, Дана вздыхает шумно, грудь поднимается высоко. Она поворачивается к нему — и губы находят губы, стук зубов отдается болью, язычок горячий упрямится языку. Треск капрона черту подводит, и Дана стонет — плевать, из-за шока или хочет на самом деле, Даня носом ведет по шее, целует часто, целует влажно, горячо и жадно, жарким ртом раскаленный воздух ловит, шепчет в кожу, как любит и обожает, как тяжело без взгляда, без голоса; как сделает с ней столько всего, что и жизни мало. Дана откинула голову, через раз дышит, и эта открытость безумие селит в мысли. Грудь — боже, — он задирает кофточку вместе с лифчиком, простым тканевым, и замирает, грудь тяжелая в ладонь ложится, сосок темный на бежевой ареоле твердеет под большим пальцем. Дана, боже, ты огонь в костях, ты пожар лесной, пожирающий все внутри, я давно на тебя подсел — посмотри на меня! посмотри, я давно сгорел. Юбка собралась на лобке гармошкой, и Даня клонится к паху, плечами разводит бедра.
В темноте утра виден абрис спины, лед пола пробирается в мясо, мышцы, Даня опускается на икры, чтобы еще стать ниже, ластовицу сдвигает в сторону, прижимается к лону ртом. Дана, съем тебя, Дана, выпью, Дана, сладкая, Дана, господи — язык вокруг клитора кружит и плашмя ложится. Дана вскрикнула, дугой выгнулась — знаю, лапочка, знаю, умница, скажи, что ни с кем хорошо так не было? Господи, скользко как, вкусно так, горячо и приятно, член упирается больно в брюки. Жадность берет свое — крики и всхлипы, все мое, ты отдашь мне все. Она напрягается под руками, сама движет бедрами, и Даня вжимается крепче лицом, лижет и всасывает, пуская по телу стоны, еще немного, и Дана кончит — так жаль, так мало, вскрик оглушает разум, рассудок в мареве похоти утопает.
Щеки и подбородок блестят от влаги, он счастлив, блаженно счастлив, так, что пальцы дрожат от счастья, когда Даня расстегивает ремень, спешно штаны до середины бедра стягивая, — некогда раздеваться, он так долго ждал, что теперь ни секунды дольше, теперь только кожа к коже, мешая пот. Стылый воздух морозит тело, пуская волну мурашек, головка горячая упирается в нежный вход — мокро и чертовски узко, — Даня ложится сверху, лоб, щеки, виски целует; входит движением до конца, и лобок ударяется о лобок. Дана всхныкивает тихонько, скулит что-то вроде «еще, еще», затылком упирается в простынь, ногти тонут в мужских плечах. Даня целует синяк на скуле — широким и влажным мазком, слизывая боль языком, ласкает мочку, кусает ушко, толчки набирают темп, размеренность сменяется алчным и диким ритмом, и темп шлепков разгоняет кровь. Жаркий бархат нутра обнимает туго, Даня стонет — и Дана стонет, и он крики со рта ловит, забирает вдохи, все мое, ты мне все отдашь, будь со мной, стань моей, я тебя заберу у мира и у людей, ты будешь любовницей и женой, и я сделаю нам детей, я связал нас смертью — и теперь свяжу жизнью,
толчок последний, и комната полна стонов, до самого потолка, и воздух густой от вздохов, и сердце стучит снаружи, и в мыслях красная похоть, и сейчас я свяжу нас туже: толчок последний, я замираю, и мы погибаем оба: мы, ты и я, двое — нас пожирает абсолютное и слепое.
Ночь давно обернулась утром, утро скоро простится и станет днем, и Даня Дану к груди прижимает крепко — была бы воля, веревками бы связал, — он улыбается счастливо, широко, как дурак, как безумец, он сердце свое под
