Жестокий наследник - Ана Уэст

Ной что-то говорит мне, гул его голоса пробивается сквозь пульсирующую боль в моей голове, но я его не слышу. Мои мысли возвращаются к Киллиану, и я задаюсь вопросом, мёртв ли он. Он ушёл незадолго до нападения, значит, его застали врасплох? Был ли он одним из тех, кто лежит мёртвый в коридоре? От этой мысли меня пронзает что-то ещё, и я перестаю дышать. Киллиан… мёртв? Нет, такого не может быть, верно? Он ведь сильнее этого, верно? Если бы он был там, ничего бы этого не случилось.

Если бы он не бросил меня, этого бы не случилось!

Если бы я не оттолкнула его, возражает другая мысль. Ной обхватывает мой подбородок большим и указательным пальцами и поднимает мою голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Он наконец понял, что я его не слушаю.

— Кара, — повторяет он, — мне жаль, что всё так вышло, но… времена отчаянные. С тобой всё будет в порядке. Просто делай, что они говорят, и молчи, и всё будет в порядке. Они не хотят тебя убивать. Ты сейчас слишком ценна.

— О, отлично, — злобно выплёвываю я, — я так рада, что у меня ещё есть возможность договориться.

Когда я думаю о Киллиане, страх начинает возвращаться. Мысли о нём не должны утихомиривать гнев во мне прямо сейчас, но моё тело всё ещё хранит отдалённую боль от прикосновения его пальцев, прежде чем он ушёл. Теперь, когда каждая частичка меня, кажется, пробудилась и осознала своё положение, я не могу это игнорировать. Поэтому страх начинает возвращаться, и я изо всех сил цепляюсь за гнев, как за броню. Он придаёт мне сил.

— Всё не так, — говорит Ной, и я отвожу взгляд. Он, кажется, готов сказать что-то ещё, но тут открывается дверь позади него и входит крупный мужчина. Трудно не испугаться, глядя на него.

— А-а-а, — ухмыляется мужчина с сильным русским акцентом. У него маленькие глазки-бусинки, расположенные рядом с большим крючковатым носом, который затмевает всё его лицо. Похоже, его слишком часто ломали. — Мы ждали, когда ты проснёшься. Как приятно наблюдать за тем, как ты спишь.

У меня мурашки бегут по коже при мысли о том, что он смотрит, как я сплю.

— Ублюдок, — выплёвываю я, но он просто смеётся и сует свою большую руку в карман пиджака, вытаскивая телефон.

— Ты знаешь, кто я? — Спрашивает он, вертя в руках устройство. Ной делает несколько шагов позади меня, и я бросаю на него холодный взгляд, когда он отходит. Трус.

— Нет, — заявляю я, и мне не нравится, как дрожит мой голос. Моё сердце так сильно бьётся в груди, что, кажется, это влияет на мою речь. — Но все вы, русские ублюдки, на одно лицо.

— Меня зовут Григорий Ленков, — заявляет он и делает шаг ко мне. Его свободная рука вплетается в мои волосы, сжимая их и оттягивая мою голову назад. От этого движения боль пронзает мой череп и разливается по шее так внезапно, что я не могу сдержать вздох, который срывается с моих губ. — Я тебе представляюсь, — бормочет он, приближая своё крупное лицо к моему. Я чувствую запах алкоголя в его дыхании, и меня начинает тошнить. — Потому что, когда я уничтожу твою семью и остальных итальянцев, ты будешь умолять меня спасти тебя от Пахана.

Он хватает меня за волосы, не давая отступить, и моё сердце уходит в пятки, когда его маленькие глазки-бусинки скользят по моему телу. Я хочу крикнуть ему, что никогда не произнесу его имя, что, если ирландцы и итальянцы падут, я предпочту смерть всему, что он может мне предложить, но слова не слетают с моих губ. Я едва могу думать, когда он так близко, и страх сжимает моё горло, как тиски. Я хочу наброситься на него, но даже если бы я не была связана, я знаю, что это ничего не даст. Этот человек может сломать меня, как зубочистку, и это меня пугает. Я не осознавала, что перестала дышать, пока он наконец не отпустил меня, и я отчаянно втянула в себя воздух. Ной всё ещё в углу, и это помогает мне вновь ощутить гнев, который был подавлен страхом.

— В твоих мечтах, — выплёвываю я дрожащим голосом.

Мои щёки пылают от гнева, я тяжело дышу, пытаясь успокоиться. Григорий смеётся. Он отступает на шаг и поднимает телефон, чтобы сделать несколько снимков. Я смотрю в камеру, но он получает то, что хотел, и отворачивается, больше не утруждая себя насмешками. Он поднимает голову и смотрит на Ноя, и они обмениваются взглядами, которые удерживают Ноя на месте, пока Григорий не уходит. Когда дверь распахивается, я слышу женский смех и непристойные стоны мужчины. Что это за место, чёрт возьми?

После ухода Григория воздух в комнате снова становится пригодным для дыхания, и я делаю глубокий вдох, слегка покачивая головой, чтобы унять пульсирующую боль от его хватки. Что он имел в виду, говоря об остальных итальянцах? Имел ли он в виду тех, кто уже погиб в университете, или он имел в виду что-то другое? Может быть, Киллиана. Эта мысль не даёт мне покоя. Я не уверена, что такой человек, как Григорий, достаточно умён, чтобы угрожать завуалированно, но мысль о том, что Киллиан мёртв, пугает меня. Я говорю себе, что презираю его, но он стал частью меня, втиснулся мне под рёбра, как будто ему там самое место, и я не могу его оттуда вытащить.

Я даже не уверена, что хочу этого. Комната вокруг меня качается, и я с трудом сглатываю. В голове стучит, а в горле так пересохло, что при каждом вдохе оно царапает стенки. В глазах снова закипают слёзы, и я обмякаю, измученная безысходностью этого места. За последнюю неделю столько всего произошло, что мне просто хочется свернуться калачиком и отдохнуть. Головокружение усиливает тошноту, и через мгновение я наклоняюсь влево и выплёвываю на каменный пол полный рот желчи. У меня першит в горле, и я кашляю, слегка давясь, а затем делаю влажный вдох. Рядом со мной появляется Ной, на лице которого читается лёгкое отвращение, но при этом он обеспокоен.

— Что? — Бормочу я. — Думаешь, можно ударить кого-то по голове, связать и оставить на растерзание такому человеку, как Григорий, и это сойдёт тебе с рук? —