Развод. Будущий бывший муж - Анна Грин
— Не надо было так поступать. Надо было просто прийти и сказать о том, что мне тебя не хватает. Не надо было вообще считать себя всесильным по той простой причине, что каждый сильный мужчина всегда понимает, что за его спиной стоит сильная женщина, а я посчитал, что у меня, наоборот, за спиной — слабая девочка, которая все проглотит.
От этих слов было больно и зло одновременно. Хотелось развернуться и зарычать на мужа, чтобы он понял, что он был не только не прав в отношении того, что за его спиной стоит слабая девочка, но даже в том, что и сильная не заслуживала никогда предательства.
— Если бы я знал, что так все обернётся, я бы в тот же вечер, не испытывая на прочность, не пытаясь донести до тебя, что мне тяжело, просто бы упал на колени и вымаливал прощения. Но я был очень зол из-за того, что построенный мой мир рухнул и оказался совсем не таким. Девочка моя любимая, родная, как же я мог так с тобой поступить?
Валера тяжело дышал, его дыхание постоянно касалось моей шеи. Мне казалось, что в какой-то момент я не выдержу и дёрнусь, отпряну от него, скачусь с кровати и закричу, но меня словно парализовало.
С кем он детей оставил?
Этот вопрос, как набат звучал у меня в голове, но потом, успокоившись, я поняла, что вполне возможно, он позвонил моей матери или своей. Не зря же они так обрывали телефон.
— Мне надо было сразу признаться, что ничего у меня ни с кем не было, кроме тебя, но я же хотел поиграть в мачо. Я же думал, что у нас все так крепко, что даже моё поведение это не сможет изменить. Но я не представлял, насколько ты храбрая, сильная, девочка моя. И теперь мне остаётся только гадать, сколько слез за моё свинство ты пролила ночами, теперь мне остаётся только уповать на великодушие. На то, что ты когда-нибудь сможешь простить меня и понять, что муж у тебя дурак. Дурак, который не захотел признаваться в том, что у него ничего не было, хотел выглядеть альфа-самцом.
Я не могла его слушать, мне казалось, что нервы сдадут, я развернусь и начну его душить, но, вопреки всему, моё тело словно застыло, и я, тихонько дыша, ощутила очень странное, очень непонятное и очень говорящее чувство.
Боль внизу живота ушла, как только он положил свою ладонь туда.
Глава 33
Карина
Он был со мной до самого утра, он прижимал меня к себе, обнимал, и он рассказывал мне о том, что было раньше, о том, что было у нас с ним, и в такие моменты моё сердце заходилось каким-то судорожным, нервным бегом, то ли старалось сбежать от него, то ли торопилось к нему, непонятно.
Я просто осознавала, что так, как раньше мы уже не будем, а по-новому ещё не умеем.
Когда в окне медленно забрезжил рассвет, я поняла, что я больше не могу. Я начала шевелиться. Я пыталась привстать, но, видимо, это стало сигналом для Валеры, и он, мягко убрав с меня руки, сел на койке и тяжело вздохнул. Он не понял, что я спала и просыпалась каждый раз, когда ощущала его шёпот, и сейчас я просто смежила веки, решила сделать вид, будто бы ничего не было, не было этой ночи, напитанной старыми воспоминаниями, которые Валера, как старый часовщик, вытаскивал из шкатулки памяти.
Из-под полуприкрытых ресниц я наблюдала за тем, как Валера встал, медленно прошёлся до сумки с вещами, которые мне привёз, потёр глаза, запустил пальцы в волосы и тяжело вздохнул, приподняв лицо к потолку. Он покачал головой, дёрнул рукой, посмотрел на время. И, бросив на меня задумчивый взгляд, все-таки снова шагнул кровати, провёл пальцами мне по волосам и наклонился, невесомо задел висок губами. Его шаги стали удаляться, а потом закрылась дверь палаты.
Я поняла, что осталась одна. И это оставшееся время до утреннего визита врача я провела в какой-то непонятной дрёме, во сне, либо в бреду, где слова мужа обретали физическую оболочку, где я видела, как мы один раз поехали на горнолыжный курорт и где Тим встал на лыжи. Он был ещё маленьким, по-моему, ему было четыре или пять, но уже тогда Валера его поставил и на лыжи, и на коньки. Он всегда говорил, что мальчикам необходим спорт, потому что спорт — это дисциплина. Мы пробовали хоккей, мы пробовали футбол, но Тим остановился на теннисе. Откатывая воспоминание назад, сейчас я видела, что для Валеры это действительно было важно и не понимала, как это важное стало таким ненужным сейчас.
В начале девятого утра пришёл доктор, померил мне давление, пощупал пульс, назначил ещё одно узи в обед. Ну и то, скорее всего, из-за того, что я его просто допекла тем, что у меня болел низ живота. Я не понимала, делала ли я правильно, что говорила об этих болях, или совершала ошибку, потому что потом, если я приму решение не в пользу беременности, все это окажется ненужным и терять то, что пыталась спасти — вдвойне тяжелее. Я не знала, как я поступлю дальше, сейчас был период, как это пишется в художественной литературе…
Время дождей.
Когда мир замирает и становится ничего непонятно. Что нас ждёт завтра — наводнение, либо солнце поутру, что случится через неделю, понадобятся ли резиновые сапоги и большие зонты вместе с дождевиками, либо мы сможем выйти из этого затяжного ливня почти сухими?
Вот это время замершее, оно сейчас было у меня, такой нелепый шанс взять у судьбы отсрочку.
После узи, на котором было отчётливо видно, что ничего плохого не происходило со мной, я разревелась прямо в палате.
Я не хотела затягивать время дождей. Но и решение принять я не могла. Мне надо было элементарно оказаться дома, открыть свои ежедневники, посмотреть все, встретиться с юристами, все-таки, может быть, поговорить с матерью. Чтобы хотя бы приблизительно знать, что меня будет ждать с тремя детьми. В четыре часа дверь палаты приоткрылась, и я увидела недовольного Тима, который поджимал губы и исподлобья наблюдал за мной.
— Привет, малыш, — тихо прошептала
