Щенок - Крис Ножи
Честно говоря, Дана готовилась к войне с грязью — натягивать желтые резиновые перчатки и оттирать со стола въевшиеся круги от бутылок, выгребать из углов пыль вперемешку с окурками; она ждала, что придется отмывать и убираться — словом, драить, — но здесь… Ну… Одеяло новое, в хрустящем пододеяльнике, подушка в кипенно-белой наволочке. Пыль везде протерта — и не пахнет бабкой или старьем, пахнет, как во всей квартире, резкой, химической чистотой. Не валяется нигде пустых литрушек из-под «Журавлей» и смятых темных полторашек из-под крепкой «Охоты»; на кухонном столе не стоят закуски и заветренная колбаса; в туалете нет следов рвоты и вообще каких-либо следов — только сверкающий фаянс, рулоны бумаги на бачке и веник в капроне, стоящий в углу.
Словно Андрей никогда в этой квартире не жил.
Даня вился вокруг нее, заглядывал в глаза, суетился, хватаясь то за чайник, то за кружку. Он походил на щенка, который не верит, что его наконец-то пустили в дом.
— Я комнату освободил, Дана, — бормотал он, и ключ дрожал в руке. — Вот, смотри, здесь чисто. И в ванной… Я тебе новое полотенце куплю, щетку… Ты только скажи, если что не так, я переделаю. Я все переделаю.
Трогательный мальчик, который боится не угодить, — Дана даже моргнула. Ей показалось? Приснился ей остекленевший взгляд, кровь на подбородке, горячие руки на ее икрах?
Колено, которым задела арматуру, жгло.
Дверь открывается, и Нина Александровна, культурный обозреватель (и наборщица текстов «купи-продай»), бросает на стол еще пачку объявлений.
— Эти дизайнерам отношу?
— Да, — Дана передает проверенные листки, — отнесите, пожалуйста.
Вытягивает пальцем квадратик офсетной бумаги, смотрит на черно-белое изображение колец на шелковой подушечке. «Поз-дро-вля-ем с Днем свадьбы… Желаем любви» Дана зачеркивает «о» галочкой, в клюве вписывает «а», зачем-то резкой линией перечеркивает слово «любви» — она ведь корректор, она исправляет: никакой любви после свадьбы. Еще и еще, дожимает пасту, пока вместо жирной полосы не остаются бледные, рваные царапины, растирает черту пальцем, протирая газетенку, оставляя на подушечке кровавый отпечаток. «Любви» не стало — на ее месте зияет рваная дыра с багровыми и лохматыми краями.
Мразь.
Сломанный нос? Мало. Надо было раздробить челюсть, чтобы больше не смог рта открыть и имени произнести, чтобы жрал больничную еду и захлебывался кашей, как она захлебывалась слезами все годы брака. Чувство отмщения — пусть небольшого — заставляет улыбнуться, вот где бабочки в животе! Хорошо Даня его ударил, славно, так, что Дима понял, каково это — когда тебя, а не ты, когда над тобой власть, а не ты над кем-то. Даня не спрашивал, за что, не говорил «сама виновата» или «пиши заявление», Даня просто сбил Диму с ног и расквасил нос до кровавых соплей.
Дана закусывает щеку изнутри.
Торг, срочно… Ведь только утром заехала — неужели у Даниила проблемы из-за Димы? Дана выдыхает, откидывается на стуле, глядит в низенькое окошко, выходящее на кирпичную стену. Дима бравировал связями, рассказывая то про дядьку в ФСБ, то родственник вдруг оказывался дядькой в СК, то дядькой в новом, малопонятном центре «Э». Снежок прилип к красному кирпичу, погода вдруг подобрела, стало чуть теплее. Мимо прошли студентки — наверное, договаривались насчет подработки в редакции, — в меховых жилетках, модных уггах, которыми набит «Центробувь». Ах, девочки, думает Дана, получайте пятерки и трудитесь, не спешите сунуть палец в кольцо и шею в петлю.
Дверь снова открывается, впускает шум узенького коридора — дедушка с НЛО снова пришел и доказывает, что у него все письма на руках, в том числе официальная декларация о намерениях с Альфа Центавра.
— Я еще не проверила, — говорит Дана не глядя, снова склоняется над столом и глядит в дыру объявления о чьем-то счастье.
— Ну, в этот раз без штрафа.
Антон отлипает от косяка, закрывает за собой дверь, и в комнатушке становится тише. Дана выдыхает, садится полубоком, подпирает щеку кулаком. Антон приваливается бедром к столу, нависая сверху, достает сигаретку и просто крутит в пальцах, трамбуя табак. Хочет занять руки — нервничает, видно. Еще бы. В тот вечер, когда за Даней закрылась дверь, Дана уснула мгновенно, просто отключилась, как вырубается свет после нажатия на клавиши выключения. Очнулась — в комнате темень, потянулась к сотовому в сумочку, а там с полсотни пропущенных от Антона.
— Че пришел-то?
Тогда или сейчас — Дана не уточняет, она выпрямляется, отвернувшись, смотрит в стол и, как сигарету, крутит ручку в пальцах, играет с колпачком.
— О нас пришел поговорить. Че ты сама хочешь-то?
Дана медленно поднимает взгляд, упираясь в матовую пуговицу на коричневом пиджаке, потом выше — к лицу, закатывает глаза. О нас? Шумный вздох, грудь поднимается высоко, ручка с глухим стуком падает на стол и катится к краю. Какие могут быть «мы», когда до сих пор на шее чудится удавка, когда до сих пор першит в горле и жжет в легких? Возможно ли теперь нормальное «мы», как у всех? Чтобы прогулки по единственной пешеходной улице, походы за фужерчиками в «ПосудаЦентр», одна страница во «Вконтакте» под общей фамилией и милые брелочки в подарок, купленные на бегу в «ЕвроСети», — будет ли? Да и надо ли? Дана снова принимается за руку, переворачивает квадратик объявления и рисует вихри на обратной стороне.
— Да ничего я не хочу, — завитки густые, частые, агрессивные. Хочу, чтобы бывший мой подох, понимаешь? Справедливости хочу. — Покоя, разве что.
— Покоя… — повторяет Антон задумчиво, закладывает сигарету за ухо. — Ольга говорит, он бил тебя? Бывший твой. Че в милицию-то не шла?
А зачем, думает Дана, чтобы слушать, что сама виновата? Слушать аргументы забрать заявление, потому что «завтра, может, помиритесь, а ему статья»? Да и кто бы выпустил за порог, дойти до ментовки? У него же там то ли дядя, то ли друг, то ли кто…
— Да вот вызвала вчера на дом, решила о нападении заявить, а милиция с поцелуями полезла.
— На дом… — Антон поворачивается, берет кружку Даны, вертит в руках, разглядывая белую надпись «Нескафе» на ярко-красной керамике. Трогает вещи без спроса, как вчера без разрешения полез в рот. — Вызвала. Я тебе что, проститутка, что ли? — Дана пожимает плечами, Антон ставит кружку на место. — Ладно тебе. Давай, мир, — он поднимает руки в жесте «сдаюсь», — провожу тебя домой в качестве извинения.
— Дак я ж на машине.
Дана всего на миг стреляет глазами влево. Черт,
