Щенок - Крис Ножи
Антон затягивается, выпускает тонкую струю дыма прямо в сторону Андрея. Оглядывает убогую обстановку: голые стены, подоконник в пыли, матрас в желтых разводах на полу.
— Что-то, пацан, вокруг тебя все как мухи мрут. Сначала Анна Васильевна…
— Кто?
— Мать твоя, — Антон поворачивает голову, смотрит, как Даня отпивает кофе. — Кто хоронить будет?
— Родня у него есть. В деревне где-то. Пусть они и занимаются. Мне-то какое дело? Я ему никто.
Антон хмыкает, стряхивает пепел на пол.
— Ты к людям-то вообще хоть что-то чувствуешь?
Даня смотрит на синие руки отчима, на полоски от ногтей на вытянутой шее. Было в нем хоть что-то людское, кроме мяса и крови?
— К человеку — чувствую, — отвечает тихо.
Антон скользит взглядом по узкой комнатушке, делает последнюю затяжку, наклоняется и тушит бычок прямо о матрас, оставляя черную язву.
— Душно тут у вас, — говорит вдруг. — Тесно. Понятно, почему так, — кивает на Андрея, — зверь в клетке гибнет.
Звонок разрывается трелью — Даня неспешно отпивает кофе, он про милицию вообще не думает, в нем все заледенело, он двигается машинально, как робот. У нее, значит, был. Кроссворды разгадывали. Нет, она не предала, конечно, она ведь ничего о чувствах не знает толком, не знает еще, что моя, но скоро узнает, скоро я тебя, Дана, так к себе привяжу, что плакать станешь и в руки ко мне проситься. А Антон — пф, мелочь какая, разве это любовь была бы, если бы я от тебя отвернулся после такой ерунды? Мы будем вместе, и этого ничто не изменит.
Просто Антону переживать стоит, если было что.
Если между нами преграда, я ее по кирпичику разберу — я не оставлю стен, я войду.
Звонят еще раз — наряд, скорая. Сейчас начнется цирк. Истопчут все, сроду ботинки не снимут, хоть бы бахилы надели, скоты. Потом замывать все сто лет, ох.
— Открывай давай, че встал-то? — командует Антон, — стоит, главное, блять, с кружкой этой. Тебе кафе тут, что ли? Варенья к чаю принести?
Через пять минут квартира превращается в проходной двор: топот, треск рации, вспышки фотоаппарата, громкие голоса, даже смех. Даню вытесняют на кухню. Антон устроился на подоконнике, поближе к банке с окурками, Даня стоит, прислонившись к стене, скрестив руки; молодой опер с обветренным лицом размашисто записывает.
— …обнаружил примерно в восемь тридцать утра… Признаков жизни не подавал… Веревку срезать не стал… Распишись, — тычет пальцем в строку подписи, диктует: — «С моих слов записано верно» и роспись.
— Под хохлому? — не выдерживает Даня.
— Каво?
Даня качает головой, ставит кривую закорючку.
— Че вы вчера у Насти-то? — вдруг спрашивает Антон, сощуривается от дыма. Даня поднимает глаза, смотрит Антону прямо в лицо — утренний свет из окна безжалостный, яркий, все видно: на подбородке Антона, чуть правее губ, смазанный, едва заметный след
розовой
бледной
помады.
Ах ты сука.
Трогал ее. Губы у тебя сухие, и она целовать не станет, лез к ней своим ртом поганым, дозвонился, значит? Я эту помаду с твоей кожи вместе с мясом срежу, соскоблю с зубов, вот теперь тебе точно, мудак, переживать стоит. Зверь внутри бьется о ребра, воет, щелкает пастью, требует кость сейчас, вцепиться клыками в глотку, вырвать кадык с мясом.
— Че залип? Нормально все прошло? Че делали?
— Да так, — отвечает Даня и наконец поднимает глаза, встречается взглядом с Антоном. — Кроссворды разгадывали.
Глава 6. Логово
Красная ручка почти исписалась. Дана ведет бордовым кончиком по строчке: «Про-дам сроч-но… кв. № 9». Что? Дана перечитывает, теперь пытаясь осознать смысл, не выискивая опечатки в слогах. «Срочно. Продам 1-комн. кв. 1-й эт. Состояние среднее, требует ремонта. Торг. Адрес: ул… кв. 9».
Что?
Она отстраняется, промаргивается, протирает пальцем под нижним веком. Нет, не показалось. Улица, дом — мимо рынка, в знакомую арку, вдоль заснеженного двора, где стоит наряженная елка и качели под белыми плотными шапками.
Какое, к черту, среднее?
Дана утром вышла из девятой квартиры — и квартира эта находилась в очень неудовлетворительном состоянии. Чистая — но там же обои черновой ремонт прикрыли. Дана помнила, как еще при Анюте заглядывала в щель двери, пока нерасторопный Даня выходил к ней, — ну хлев, натурально хлев. Ребенку там вообще не место. Темный коридор упирается в тупик встроенного шкафа — в советских квартирах такие везде, деревянные, с белой потрескавшейся краской, — сырой от алкогольных паров воздух раздражает нюх и вызывает тошноту. Даня всегда в какой-то затасканной одежде, с засаленным воротничком, носки сползли, штаны большеватые, всегда обляпанный не пойми чем, щеки грязные. Дана улыбается воспоминанию умиленно — ну лапочка! Висел на дверной ручке, смотрел своими синими глазищами снизу вверх: «А мы пойдем чай пить? Ты приготовишь бутики с сыром?» Маленький и смешной лапочка, жадный до внимания и прикосновений — если бы мог, он бы весь день только и делал, что крутился у ног Даны: «Дана, посмотри», «Дана, расскажи», «Дана, дай руку».
Где тот малыш? Куда его дел этот широкоплечий парень в отглаженных брюках, от футболок которого пахнет стиральным порошком? Взгляд разве что остался тем же — правда же? Таким же голодным.
Утром она собрала в пакет из «Магнита» ночнушку, пару джинсов и блузок, белье на несколько дней и уже через полчаса стояла посреди комнаты бабушки Дани, осматриваясь. Заходить, зная, что Андрея вынесли совсем недавно, казалось чем-то кощунственным, все-таки человек умер — а они живут. Несмотря на отвращение к нему, от его смерти Дане мурашки бежали по загривку — едва ли она верила в потустороннее и мистическое, но в этом все-таки столько неправильного. Теперь, когда отчим умер, Даня вздохнет свободнее — бесчеловечная мысль стыдом жгла щеки, и Дана старалась спрятать ее поглубже. Вряд ли кто-то будет оплакивать Андрея; вряд ли вообще кто-то вспомнит, что такой когда-то существовал. После смерти легко ненавидеть злодеев — настоящих, форменных, вроде Головкина или еще какой мрази, а когда жил человек сорок лет — и ни туда, ни сюда, ушел из мира, и мир стал лучше, то ему даже посочувствовать хочется: чего же ты, Андрей, слова хорошего за жизнь никому не сказал? Руки не подал, не помог? Почему не жил как человек, почему как насекомое — от крошки до капли, только небо коптил? Вот уходят порой люди — оставляют
