Тридцать восемь квадратов (СИ) - Савье Оксана

Маша чувствовала, как что-то теплое разливается в груди.

— Спасибо.

— Не благодарите. Работы будет много. Я требовательна. Буду критиковать, указывать на ошибки, заставлять переделывать по десять раз. Выдержите?

— Выдержу, — Маша встала, протянула руку. — Обещаю.

Они пожали руки — крепко, по-партнерски.

Вечером дома Маша рассказала Лене о встрече.

— Звучит пугающе, — Лена резала овощи для салата — она пришла готовить ужин вместе, это стало традицией по пятницам. — Эта Ирина Михайловна похожа на тирана.

— Нет, — Маша покачала головой. — Не тиран. Она... требовательная. Но честная. Не жалеет из вежливости, говорит правду. Мне это нравится.

— Тебе нравится, что кто-то указывает на твои ошибки? — Лена приподняла бровь.

— Мне нравится, что кто-то видит во мне потенциал, — поправилась Маша. — Последние пятнадцать лет никто не видел. Я была просто домохозяйкой. Удобной. А она смотрит на меня и видит учителя. Профессионала. Человека, который может создать что-то важное.

— Тогда за новые начинания, — Лена налила вина в бокалы. — За проекты, за требовательных наставников и за то, что ты наконец-то позволяешь себе быть больше, чем чья-то жена и мама.

Они чокнулись, и Маша подумала — жизнь действительно меняется.

Глава 14. Новая реальность

Первый экспериментальный урок прошел провально. Маша готовилась всю неделю — составляла план, придумывала нестандартные задания, репетировала перед зеркалом. А в пятницу, когда Ирина Михайловна села за последней партой с блокнотом, все рассыпалось.

Дети не поняли задание. Маша сбивалась, повторялась, теряла нить. Время урока вышло, а до главного они даже не дошли. Звонок прозвенел как приговор.

— Кабинет директора, через десять минут, — коротко сказала Ирина Михайловна и вышла.

Маша осталась стоять у доски, глядя на записи, которые должны были быть гениальными, а получились запутанными. Руки тряслись. Хотелось провалиться сквозь землю.

В кабинете директора Ирина Михайловна ждала ее с раскрытым блокнотом.

— Садитесь, — она указала на стул. — Разберем.

Следующие полчаса были болезненными. Ирина Михайловна методично перечисляла ошибки — слишком сложная формулировка задания, потеря контакта с классом, неумение перестроиться, когда план не работает.

— Вы готовили урок как экзамен, — подытожила она. — Старались показать мне, какая вы умная и начитанная. А дети остались за бортом. Это не про вас должен быть урок, Мария Александровна. Это про них.

Маша сидела, опустив голову, и чувствовала знакомое — стыд, вину, ощущение неправильности. То самое, что испытывала в браке с Сашей, когда пыталась быть достаточно хорошей и все равно проваливалась.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Я подвела вас.

— Нет, — резко ответила Ирина Михайловна. — Вы не подвели. Вы ошиблись. Это разные вещи. Ошибка — это часть процесса. Подвести — значит не попытаться.

Маша подняла на нее взгляд.

— Но урок был плохим.

— Был, — согласилась Ирина Михайловна. — И что дальше? Будете сидеть и корить себя? Или возьметесь исправлять?

— Исправлять, — Маша выпрямилась. — Конечно, исправлять.

— Вот и отлично. Тогда работаем. — Ирина Михайловна перевернула страницу блокнота. — Берем тот же материал, но подаем иначе. Проще, понятнее, с опорой на их опыт, а не на научную терминологию. Попробуем через неделю. В среду приезжайте с новым планом — разберем до мелочей.

Маша уехала домой опустошенной, но странным образом не сломленной. Ирина Михайловна не жалела ее, не гладила по головке, не говорила "ничего страшного". Она просто указывала на ошибки и давала инструменты их исправить.

Это было ново. И пугающе. И правильно.

Дома Лена встретила ее с пиццей и вопросом:

— Ну как? Триумф?

— Провал, — честно ответила Маша, снимая обувь. — Полный провал.

— О, — Лена поставила коробку на стол. — Хочешь поговорить или напиться?

— Поговорить, — Маша села за стол. — И съесть половину этой пиццы.

Она рассказала про урок, про критику, про то, как Ирина Михайловна разбирала каждую ошибку без снисхождения. Лена слушала, жуя пиццу.

— Звучит жестко, — сказала она наконец.

— Звучит честно, — поправила Маша. — Знаешь, что странно? Она не сказала ни разу "ты молодец, что попыталась" или "главное — участие". Она просто показала, где я облажалась, и сказала, как сделать лучше. И мне это... помогает. Не успокаивает, а именно помогает.

— Может, потому что ты устала от жалости? — предположила Лена. — Последний месяц все вокруг тебя ходят на цыпочках. Никита спрашивает "ты как?" по три раза на дню. Ника плачет каждый раз, когда видит тебя. Даже я иногда смотрю на тебя как на раненую птичку. А эта женщина смотрит на тебя как на профессионала. Который может ошибаться и учиться.

Маша задумалась. Лена была права. Все вокруг видели ее жертвой — брошенной женой, несчастной мачехой. Даже она сама иногда видела себя так.

А Ирина Михайловна видела учителя. Не идеального, но способного расти.

— Я исправлю этот урок, — сказала Маша решительно. — Сделаю его нормальным. Докажу ей, что не зря выбрала меня.

— Вот это дух, — Лена подняла бутылку пива. — За исправление ошибок и за наставников, которые не жалеют, а двигают вперед.

В воскресенье приехал Никита с семьей. Алиса научилась ходить и теперь носилась по квартире, хватая все подряд. Алина бегала за ней, Никита рухнул на диван с тяжелым вздохом.

— Они хотят, чтобы мы вернулись в большой дом, — сказал он без прелюдий. — Отец звонил вчера. Говорит, что мать опять уехала, комнаты пустые. Предлагает нам переехать. Бесплатное жилье, помощь с внучкой.

— И ты что ответил? — спросила Маша, разливая чай.

— Что подумаю. — Никита потер лицо руками. — С одной стороны, логично. Двести пятьдесят квадратов, у Алисы будет своя комната, двор, где можно гулять. С другой стороны...

— С другой стороны, это дом, из которого меня выставили, — закончила Маша спокойно.

— Не выставили, — Никита посмотрел на нее. — Ты ушла сама.

— После того как твой отец выбрал Киру.

— Да, — он кивнул. — И мне противно это. Противно возвращаться туда, зная, что ты ушла из-за них. Но, Маш... мне нужно думать о своей семье. Об Алине, об Алисе. О том, что лучше для них.

— Конечно, — Маша взяла его руку. — Никит, ты не должен выбирать между мной и своей семьей. Я взрослый человек. Справлюсь. А вам действительно там будет удобнее.

— Ты правда так думаешь? — он посмотрел на нее внимательно.

— Правда, — она сжала его пальцы. — Я не хочу быть якорем, который держит вас в тесной квартире из чувства вины. Переезжайте. Живите там. Это нормально.

— А ты? Останешься одна здесь?

— Я не одна, — Маша улыбнулась. — У меня есть работа, которая увлекает. Есть Лена за стеной. Есть вы — приезжайте в гости, я буду рада. И у меня есть я. Впервые за много лет.

Никита обнял ее — крепко, по-сыновьи.

— Ты самый сильный человек, которого я знаю.

— Не сильный, — возразила Маша. — Учусь быть сильной. Это разные вещи.

Вечером, когда они уехали, Маша села за ноутбук и начала переделывать план урока. Работала до часу ночи — вычеркивала, переписывала, упрощала. Ирина Михайловна была права — она усложнила там, где нужна была простота.

В среду в областном центре они разбирали новый план два часа подряд.

— Лучше, — сказала Ирина Михайловна наконец. — Намного лучше. Но вот здесь, — она ткнула пальцем в абзац, — вы снова пытаетесь впечатлить меня умными словами. Забудьте про меня. Думайте о детях.

— Как забыть про вас, если вы сидите и все записываете? — вырвалось у Маши.

Ирина Михайловна усмехнулась.

— Справедливо. Хорошо, в пятницу я сяду не на последней парте, а у окна. Сбоку. Чтобы не маячила перед глазами. Поможет?

— Поможет, — Маша кивнула.

— И еще одно, — Ирина Михайловна сняла очки, посмотрела прямо в глаза. — Перестаньте бояться ошибиться. Это парализует. Вы все равно ошибетесь — это часть обучения. Но если будете бояться, ошибки будут случайными. А если примете, что они неизбежны, научитесь извлекать из них пользу.