Щенок - Крис Ножи
— Ну, Попов, я что, что-то секретное у тебя спросила? Это на дом задано, — тон взлетает гиперболически, — смехота. Позор! Ладно — преломления не можешь назвать, так хотя бы закон отражения света назови!
Попов молчит — и весь класс замер, Любовь Ивановна округляет глаза, качает головой, дужка очков ложится в уголок морщинистых губ, накрашенных винного цвета помадой. Она командует:
— Так, Данечка, закон отражения света.
Даня поднимается, поправляет манжету, опирается пальцами на парту, на Попова не смотрит даже — Попов с портрета глядит на однофамильца и ухмыляется людской глупости.
— Угол падения равен углу отражения, — чеканит Даниил.
— Восьмой класс, — говорит весомо, — Даня с восьмого класса помнит, а ты… — тон рухнул гиперболически, — с учебника за восьмой начинать будешь, Попов.
— Так Даня ЕГЭ, вообще-то, сдает, — отбивается Ваня.
— Да я передумал физику сдавать, Любовь Ивановна, — Даня сразу обращается к учительнице и бросает взгляд в окно, где за отражением класса и снежной пеленой угадывается дорога, по которой она уехала. — Русский, математика… Может, литературу выберу.
— О как, — Любовь Ивановна хлопает густо накрашенными ресницами, поджимает подбородок к шее, — не дури давай. С таким-то складом ума. И кем работать будешь? С физикой все двери…
— Придумаю что-нибудь, — Даня пожимает плечами, — я ж на водителя от школы отучился. Сейчас вот… — он едва не говорит про день рождения; но сегодня не празднуют, — документы только осталось получить.
Остаток урока Настя бросает на него взгляды — быстрые, исподлобья, в которых прячутся и ревность, и обида, и что-то еще, что стыдно признать. От нее еще несет этой мерзкой отдушкой, и Даню мутит сильнее, чем от этих загадочных переглядок.
Когда до конца урока остается минут пять, Настя кидает в сумку тетрадь — сумочка-то женская, невместительная: пачка «Кисса», мятный «Стиморол», смятые десятки, блеск и тонкая пустая тетрадка на все предметы, вот и весь багаж. Притворство — Даня знает это. Звенит звонок на перемену — ученики встают, роняя стулья, спешат в аудиторию класса. Так происходит последние два года. Не для праздника, нет: Даня не носит конфеты на день рождения, потому что это делает другой человек.
Она заходит еще до звонка — с желтым безэмоциональным лицом, в траурной черной косынке и черной, но потерявшей яркость за годы носки, водолазке; седые волосы убраны, жиденький хвост лежит на остром плече. Кажется, что со слезами ушла вообще вся вода из этой женщины, и она превратилась в крючковатый сухостой. На ней обычно темные джинсы, заправленные в дутые сапоги, на подошву которых налип грязный снег.
Это тетя Наташа Парфенова, мама Кости, — Даня помнит ее полногрудой и пышной, как ебаное плодородное поле, с черной тугой косой промеж лопаток. Папы у Костика не было: тетя Наташа родила мальчика в сорок с чем-то лет, договорившись с другом, что тот станет биологическим отцом и, если захочет, то станет помогать. Дядя Сережа действительно держался рядом — как близкий родственник, но не папа, подкидывал деньги и иногда возил Даню и Костика к себе на дачу, рыбачить и купаться.
Костик однажды ставил удочку на край мостков, поскользнулся и смешно замахал руками, чтобы удержаться, — да так, что его «головастик» «Моторола» вылетел из кармана и угодил прямиком в речку, под темные волны. Мальчишки опустились на колени и долго пытались высмотреть среди длинных стеблей водяной сосенки синий корпус сотика. Костя водил руками по воде и, вытирая мокрые ладони о шорты, приговаривал «Только не говори матери, пожалуйста». Тетя Наташа, ругаясь, купила новый на следующий день — уже с цветным экраном. У него и компьютер у первого появился, и роботы «Бионикл», хотя жили небогато.
Худые пальцы рвут узелок целлофанового пакета, тетя Наташа достает горсть конфет — «Степ», «Золотая лилия», «Ромашка», — кладет на парту и проходит вглубь рядов. Тишина стоит страшная, вязкая, Даня слышит стук сердца, чувствует, как молотит кровь в жилке у виска.
Данаданаданаданаданаданаданаданадана…
Чернила черные, и кровь черная, как чернила, и руки в крови по локоть, Даня смотрит на блестящие обертки конфет в ладони, и тетя Наташа начинает плакать, сморкаться в носовой платочек, всхлипывать, но слезы у нее сухие, как кость. «Данька, — распознает он среди всхлипов, — Костик-то наш…» Елена Евгеньевна, классный руководитель, обнимает женщину за плечи, шепчет что-то утешающее на ухо, выводит из класса. Даня поднимает взгляд, высыпает сладости на парту. В носу неприятно щиплет, как от дыма, Настя сжимает коленку под партой, впивается ноготочками небольно в кожу, возвращает из тьмы в реальность.
Класс затихает, когда Елена Евгеньевна возвращается. Она встает у доски, сцепляет пальцы в замок перед собой. На ней твидовый брючный костюм — серый, как грязный снег. «Ребята», — начинает она урок о безопасности и повторяет те же слова, что и в последние два года. Даже голос у нее дрожит точно так же, когда она говорит про Костика, и от этой дрожи мелко-мелко трясется маленькая голова и шапка кудрей на ней.
Все сорок минут Елена Евгеньевна дребезжит о том, как опасно лазить по заброшенным зданиям: в городе таких несколько, вот недострой, где, значит, Костик… Там и сатанисты обосновались, и бомжи, и чего только не бывает, все это страшно, и убить могут, как вот, значит, Костика, господи прости, и вообще можно и ноги себе переломить, упасть, господи упаси, вообще много всего; там и собак орава бегает, а стая, знаете, какая голодная? Качающийся на стуле Леха ухмыляется так, словно что-то знает: «Да какие сатанисты, Елена Евгеньевна? Бомжи убили, мне отец рассказывал, он там сторожем тогда работал». Он подкидывает и ловит ручку, едва не падая назад.
На перемене Юля, плотная и высокая, подхватывает Настю под руку.
— Пошли курнем.
— Я щас, — Настя кивает Дане, как будто он собирается ее ждать.
Леху обступили парни — Даня слышит, как все снова и снова обсуждают жуткие детали: забили до смерти и сожгли. Новость, конечно, потрясла маленький город, мамаши какое-то время таскали своих чад за капюшон, как кошки котят, каждую заброшку обнесли хлипким забором, а на вход повесили таблички с предупреждением для родителей — мол, следите за своими детьми. Только родители в такие здания никак попасть не могли — у взрослых, наверное, полно своих развлечений, кроме как лазать по недостроям, — а дети никогда не попадали внутрь через вход. Дурная дурь, безопасность ради галочки. Даня не слушает Леху, от разговоров про Костика мерзостный озноб сотрясает тело, и хочется помыться — и уж тем более
