Тройняшки - Ада Нэрис
Когда он вернулся, закутанный в жесткое, пахнущее хлоркой белое полотенце, он увидел, что она тоже приняла душ. Она стояла у окна, задернутого потершимся тюлем, и смотрела на зажигающиеся в наступающих сумерках одинокие огни на горизонте. На ней была простая белая ночнушка, а ее влажные волосы темными прядями падали на плечи. Она казалась такой хрупкой в этом убогом номере, что его сердце сжалось от боли и нежности.
Он тихо подошел к ней сзади, обнял ее за плечи и прижался щекой к ее мокрым, прохладным волосам. Она вздрогнула от неожиданности, но сразу же расслабилась в его объятиях, откинув голову ему на грудь.
— О чем думаешь? — тихо спросил он.
— О том, что будет, — она обернулась к нему, и ее лицо было серьезным, взрослым, уставшим не от одного дня, а от целой жизни, прожитой в страхе. — Мы правда можем уехать? Далеко-далеко. Где она нас не найдет. Где никто нас не найдет. Где мы будем просто… никем. Двумя людьми, которые любят друг друга.
— Мы сможем все, что захотим, — пообещал он, и в этот момент он верил в это безоговорочно. — Я найду новую работу. На удаленке. Мы купим или арендуем маленький домик. Не здесь. Где-нибудь на юге, у моря. У тебя будет сад. Ты сможешь читать свои книги на веранде, рисовать, гулять босиком по траве и никого не бояться. Никогда.
Они говорили об этом всю вечер, строя воздушные замки из общих надежд, склеивая осколки своего разрушенного будущего в новую, прекрасную мозаику. Они придумывали детали: цвет ставней на том самом домике (голубой, как небо, но не как глаза Селины), породу собаки (большой, добрый золотистый ретривер, который будет валяться на ковре у камина), имена двум детям — мальчику и девочке (Марк и София, самые обычные, самые счастливые имена). Они намеренно придумывали самые простые, самые обыденные, самые земные мечты. Это был их способ борьбы со страхом — создавать будущее, такое яркое и реальное, что в нем не оставалось места ни Виолетте, ни Селине, ни их темным играм.
Они заказали пиццу с двойным сыром и ели ее прямо на кровати, смеясь над крошками на простынях и смотря какой-то глупый, старый комедийный сериал по телевизору с разбитым экраном. И постепенно, очень медленно, лед в их душах начал таять. Напряжение уходило, сменяясь тихой, мирной, почти что обыденной усталостью. Они болтали о ерунде, о книгах, о погоде, и каждый такой простой, ни к чему не обязывающий разговор был кирпичиком в стене их нового, общего мира.
Когда пицца была доедена, а сериал закончился на счастливой ноте, они замолчали. В номере стало тихо, нарушаемой лишь тиканьем старых часов на тумбочке и их собственным дыханием. Лео поймал ее взгляд и увидел в нем уже не страх, не неуверенность, а тихий вопрос. И смиренное, доверчивое ожидание.
Он наклонился и коснулся ее губ своими. Это был не поцелуй страсти, отчаяния или утешения. Это был поцелуй-обещание. Обещание той самой новой жизни, о которой они только что говорили. Обещание верности, защиты и тихого, простого счастья.
Она ответила ему с той же нежностью, положив ладони ему на грудь. Ее пальцы были теплыми и чуть-чуть дрожали, но уже не от страха, а от волнения.
— Ты уверен? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, ища в них малейшую тень сомнения. — Ты точно хочешь этого? Со мной? Со всей этой… историей, что за мной тянется?
— Я никогда не был так уверен ни в чем в своей жизни, — ответил он абсолютно искренне, и его глаза говорили то же самое. — Я выбираю тебя. Осознанно. Добровольно. Навсегда.
Он снял с нее ночнушку медленно, почти ритуально, и на этот раз в его движениях не было ни спешки, ни отчаяния, ни борьбы за доминирование. Он исследовал ее тело с благоговейным трепетом, как бесценное, хрупкое сокровище, которое ему доверили на хранение. Каждый плавный изгиб, каждую крошечную родинку, каждую веснушку на ее плечах. Он целовал ее закрытые веки, кончик носа, уголки губ, шепча слова любви, которые раньше казались ему пошлыми и банальными, а теперь были единственно верными. Он целовал ее плечи, ключицы, нежно коснулся губами каждой маленькой груди, и она стонала тихо, блаженно, запрокинув голову и отдаваясь ощущениям.
Ее руки тоже не были пассивны. Она ласкала его сильную спину, его плечи, впивалась пальцами в его все еще мокрые волосы, притягивая его к себе. В ее прикосновениях не было прежней робости, только полное доверие и жажда дарить и получать удовольствие. Она изучала его тело с таким же любопытством и нежностью, запоминая шрамы, родинки, строение его кожи.
Их близость была иной, чем все, что было у него раньше. Не было яростного, всепоглощающего огня Селины, не было гипнотического, разрушительного транса Виолетты, где он терял самого себя. Здесь была тихая, глубокая, разгорающаяся постепенно страсть, основанная на взаимном уважении, нежности и настоящей, пронзительной любви. Они не занимались сексом. Они любили друг друга. Всеми клетками своих тел, всеми уголками своих израненных душ. Это было соединение, воссоединение двух половинок, двух одиноких странников, нашедших, наконец, свой дом друг в друге.
Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, глядя ей в глаза. И в этих глазах он не видел ни боли, ни подчинения, ни дерзкого вызова. Он видел только любовь, бездонную и безоговорочную, и полное, абсолютное доверие. И это доверие было для него большей наградой, чем любое, самое изощренное мимолетное наслаждение.
Они двигались в унисон, не спеша, находя свой, ни на что не похожий, плавный и волнообразный ритм. Их дыхание смешалось, их сердца бились в одном такте, как будто отбивая новый, общий для них ритм жизни. В этой тихой, почти медитативной близости не было места прошлому и будущему. Был только миг. Только они. Только это соединение, которое ощущалось как возвращение домой после долгой, изматывающей, одинокой дороги. Каждый вздох, каждое прикосновение, каждый поцелуй были клятвой, обетом, который они давали
