Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис
И словно почувствовав эту тонкую, невидимую нить, связавшую их через всю комнату, Эвелин, заметившая, что его внимание уплыло куда-то в сторону, решила немедленно и грубо вернуть ситуацию под свой контроль. Она была уже изрядно разгорячена алкоголем, музыкой и атмосферой всеобщего, немного истеричного веселья. Она решительно, расталкивая танцующие пары, направилась к нему, её лицо расплылось в пьяной, настойчивой, требовательной улыбке.
— Ну что ты стоишь тут, как столб, как истукан? — почти прокричала она ему прямо в ухо, её голос сипел и хрипел, перекрывая оглушительные басы. — Хватит киснуть! Иди танцевать! Давай же! Перестань на всех хмуриться!
Она схватила его за руку выше локтя и попыталась с силой, почти грубо, втянуть его в кружащийся круг танцующих. Её пальцы были липкими от пролитого сладкого коктейля, её хватка была удивительно сильной, цепкой.
Кай инстинктивно сопротивлялся. Он мягко, но очень твёрдо пытался высвободить свою руку, отшатнуться, отодвинуться назад, к своей спасительной стене, к своему укрытию.
— Отстань, Эвелин, — пробормотал он, сквозь зубы, но его голос был слабым и полностью потонул в оглушительном грохоте музыки.
— Не буду отставать! Ни за что! — она настаивала, её голос стал капризным, визгливым, как у избалованного ребёнка, которому не купили новую игрушку. — Хватит уже на всех хмуриться! Все на тебя смотрят! Давай же, веселись! Развлекайся!
Она тянула его за собой в самую гущу толпы, её смех стал громким, пронзительным и неестественным. Несколько человек рядом обернулись на них, кто-то ухмыльнулся, кто-то показал пальцем. Кай почувствовал, как по его лицу и шее разливается густая, жгучая краска стыда и нарастающей, ядовитой злости. Он чувствовал себя зверем в клетке, на которого тыкают палкой, требуя, чтобы он плясал.
— Я сказал, Отстань! — его голос наконец сорвался на низкий, хриплый, животный крик, в котором прозвучала вся накопившаяся за эти недели боль, унижение, ярость и бессилие.
Эвелин замерла на секунду, её пьяное, наигранное веселье мгновенно сменилось мгновенной, яростной, свирепой обидой. Её лицо исказилось, стало некрасивым, злым. Она выпустила его руку и отступила на шаг, но не для того, чтобы прекратить это, а чтобы нанести смачный, решающий ответный удар. И она нанесла его. Громко, на весь зал, на всю квартиру, чтобы слышали абсолютно все, чтобы унизить его, растоптать, поставить на место, выместить на нём всю свою уязвлённую гордость и злость.
— АХ, ХВАТИТ УЖЕ ХМУРИТСЯ! — проревела она, и от её крика на мгновение даже музыка будто сделала паузу, и десятки пар глаз уставились на них с любопытством и ожиданием скандала. — НАДОЕЛО ДО ЧЕРТИКОВ! ЭТА ТВОЯ ХРУПКАЯ, ЖАЛКАЯ ДУРОЧКА САМА ВО ВСЁМ ВИНОВАТА! САМА! ПОНЯЛ МЕНЯ? ПЕРЕСТАНЬ ИЗ-ЗА НЕЁ ВЕСЬ ВЕЧЕР ПОРТИТЬ ВСЕМ НАСТРОЕНИЕ!
Воздух вырвался из его лёгких, словно от мощного удара в солнечное сплетение. Всё вокруг — оглушительная музыка, слепящий свет, любопытные лица — поплыло, превратилось в размытое, лишённое всяких красок и смысла пятно. В ушах зазвенела та самая, знакомая, оглушающая тишина, в которую ушла Лилиана. И в центре этого внезапно возникшего вакуума, в самом эпицентре позора и боли, была лишь она — Эвелин, с её искажённым злобой и обидой лицом, и те страшные, чудовищные, произнесённые вслух на весь мир слова, которые навсегда, бесповоротно, как острый нож, отрезали всё, что могло ещё оставаться между ними.
Глава 10
Тишина после слов Эвелин была не просто отсутствием звука. Это была плотная, тяжелая субстанция, заткнувшая рот всем присутствующим и сдавившая виски. Она была физической, осязаемой, как удар тупым предметом. Слова, отравленные ядом и обидой, висели в воздухе, медленно оседая на кожу всех, кто их слышал, вызывая незримый химический ожог.
Все взгляды, откровенные и украдкой, уставились на Кая. Они ждали взрыва. Оправданий, крика, ответной язвительности, оправданной ярости — чего-то, что вернет миру привычный шум, нарушит эту невыносимую тишину, даже если это будет скандал. Они жаждали драмы, развязки, катарсиса.
Но Кай не подарил им этого зрелища.
Он не двинулся с места. Не дрогнул ни один мускул на его лице. Только глаза — вот что видели те, кто осмелился в них взглянуть. Они изменились. Из глубин обиды и боли, которые были в них секунду назад, сквозь трещины в ледяном панцире внезапного спокойствия проросло нечто иное. Холодное, безжизненное, отполированное до зеркального блеска презрение. Это был не взгляд, а приговор, высеченный на каменной скрижали. В этом взгляде не было ни капли эмоции, обращенной вовне. Он был обращен внутрь, на окончательное, бесповоротное решение.
Он медленно, с неестественным спокойствием, перевел этот взгляд с Эвелин на лица гостей, застывших в ожидании хлеба и зрелищ. Он видел их пристыженные, любопытные, испуганные глаза, и в его взгляде для них не нашлось даже презрения — лишь пустота. Он видел сквозь них.
Затем он развернулся. Медленно, четко, как будто каждое движение давалось ему с огромным усилием воли, но со стороны выглядело поразительно естественно. Его спина, прямая и непримиримая, стала ответом на все вопросы. Он не хлопнул дверью. Он просто сделал шаг, потом другой, замер на мгновение на пороге, вбирая в себя другой, ночной воздух, и пошел. Тихо. Его шаги по половицам веранды были глухими, приглушенными финальным аккордом всей этой неуместной, фальшивой симфонии.
Дверь за ним не закрылась до конца, оставив щель, в которую хлынула прохлада и улица.
Шум вечеринки — этот натужный смех, приглушенный ропот, заикающаяся из колонок музыка — остался позади, словно его и не было. Его сменила настоящая, живая тишина ночи. Она не давила, а, наоборот, обволакивала, как черное бархатное покрывало. Здесь пахло асфальтом, остывшим за день, влажной листвой из близлежащего сквера и далеким, едва уловимым дымком костра.
Кай шел, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вперед, прочь от эпицентра взрыва. Его собственные шаги гулко отдавались в каменном мешке узкого переулка, будто за ним шел кто-то другой. Эхо предательски повторяло каждый его звук, подчеркивая одиночество. Фонари отбрасывали длинные, уродливо вытянутые тени, которые сплетались и расползались, создавая причудливый, тревожный калейдоскоп.
Он чувствовал себя выжженным изнутри. Слова Эвелин не ранили больше. Они были как раскаленный нож, который уже вошел в плоть и теперь лишь тлел там, причиняя глухую, ноющую боль. Боль не от обиды, а от осознания той
