Охота на лисицу - Ада Нэрис
Он поднял глаза. Рассвет уже перешел в раннее утро. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, золотя край поляны.
Юки стояла посреди поляны, на том самом месте, где она открыла ему свою истинную сущность. Она была одета, ее волосы убраны, а хвосты куда-то исчезли. Сейчас она выглядела как прекрасная, но совершенно земная женщина, если не смотреть в глаза. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону леса, ее поза была напряженной, словно у лесного зверя, учуявшего опасность.
Услышав его движение, она обернулась. Ее лицо было серьезным, собранным. Вся усталость и отстраненность будто бы были сметены внутренним решением. В ее темных глазах снова горел тот самый огонь, но теперь это был не огонь страсти, а огонь тревоги и готовности к действию.
— Ты проснулся, — констатировала она, и ее голос вновь обрел ту самую властную, вибрирующую ноту, от которой замирало сердце. — Одевайся.
Он послушно, почти машинально, начал натягивать на дрожащие ноги хакама, повязку на грудь, кимоно. Его пальцы плохо слушались, но он справился. Все его существо было приковано к ней.
Юки продолжала смотреть в сторону леса, ее ноздри слегка вздрагивали, словно она ловила запахи, недоступные ему.
— Мы уходим, — сказала она, не глядя на него. — Сейчас же.
Такэши, завязывая пояс, поднял на нее вопрошающий взгляд. Он все еще не мог говорить.
Она наконец повернулась к нему. Ее лицо было прекрасным и безжалостным, как лезвие только что заточенного клинка.
— Они уже идут, — произнесла она, и в ее тихом голосе прозвучала сталь. — Мои сородичи. Они почуяли всплеск моей силы прошлой ночью. Такой всплеск не остается незамеченным. Для них это как сигнальный костер в ночи.
Она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по нему, по его только что одетому телу, смеривая, оценивая.
— Они придут не для того, чтобы сказать «здравствуй». Они придут, чтобы узнать, что произошло. И чтобы стереть с лица земли то, что посмело коснуться чистой крови кицунэ. То есть тебя.
Такэши замер. В его груди что-то сжалось. Страх? Нет. Не страх за свою жизнь. Это было что-то иное. Паника дикого животного, которое только что обрело свой дом, свой смысл, и теперь этот смысл могли отнять.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде, должно быть, читалось все — его обожание, его растерянность, его готовность.
Она подошла к нему вплотную. Ее рост был меньше, но в тот момент она казалась ему исполином.
— Ты все еще мой? — спросила она отрывисто, и в этом вопросе не было ничего, кроме холодной необходимости знать.
Он нашел в себе силы кивнуть. Один раз, резко, без тени сомнения.
Тогда она улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это был оскал волчицы, готовящейся к защите своей добычи, своей территории. Свой собственности.
— Тогда слушай меня внимательно, самурай, — прошептала она, и ее голос снова зазвучал у него прямо в сознании, сковывая волю. — Забудь все, что ты знал. Забудь долг, честь, своего сёгуна. Теперь твой закон — это я. Твоя жизнь принадлежит мне. И если ты посмеешь потерять ее без моего приказа, я найду тебя даже в самых глубоких кругах ада и выбью из тебя этот проступок. Понял?
Он снова кивнул, и в его глазах вспыхнул тот же огонь, что горел в ее — дикий, безрассудный, принадлежащий только им двоим.
— Хорошо, — выдохнула она, и ее рука легла на рукоять его собственного меча. — Теперь идем. Охота началась. И на этот раз охота — на нас.
Глава 8
Они уходили от поляны не как беглецы, а как призраки. Юки шла впереди, ее шаги были абсолютно бесшумными, а фигура, казалось, растворялась в тенях еще не проснувшегося леса, сливалась с очертаниями деревьев, с силуэтами валунов. Она не оглядывалась, не проверяла, идет ли он за ней. Она знала. Знание это висело в воздухе между ними — невидимая, но прочнейшая нить, связывающая их на расстоянии.
Такэши следовал за ней, стараясь дышать так же тихо, как она. Каждый его шаг отдавался в его ушах громоподобным стуком. Каждая сломанная под его ногой ветка казалась ему предательским щелчком, способным разбудить весь мир. Его самурайская выучка учила его многому — стойкости, владению мечом, тактике боя. Но ее не учили тихо умирать от усталости и бесшумно пробираться сквозь чащу, как это умеют делать лесные твари.
Он споткнулся о скрытый корень, едва не грохнувшись наземь. Резко выдохнул, пытаясь удержать равновесие.
Впереди, не оборачиваясь, Юки замерла. Ее плечи слегка подрагивали. Сначала он подумал, что это от напряжения, но через мгновение до него донесся тихий, едва уловимый звук. Она… смеялась. Беззвучно, про себя.
— Ты идешь, как раненый буйвол, — ее голос донесся до него не через уши, а прорвался прямо в сознание, холодный и насмешливый. — Твое тело кричит о тебе всему лесу. Оно пахнет страхом, болью и человеческой неуклюжестью.
Такэши сглотнул. Унижение и досада закипели в нем, но были тут же подавлены всепоглощающим стыдом. Он подвел ее. Уже сейчас.
— Прости, — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим и грубым.
— Молчи, — отрезала она мысленно. — Не трать воздух. Слушай. Смотри. Чувствуй.
Она продолжила путь, и теперь он следил не только за ней, но и за тем, куда она ставит ногу. Он заметил, что она никогда не наступает на сухие ветки, всегда выбирая голую землю, мох или камни. Она не раздвигала ветки руками, а ловко изгибалась, проскальзывая между ними, словно у нее не было костей. Она двигалась против ветра, чтобы ее запах не несся впереди нее, и ее глаза постоянно скользили по сторонам, читая лес как открытую книгу — по полету птицы, по замолкшему стрекоту цикады, по едва уловимому движению в траве.
Он пытался повторять. Копировал ее плавность, ее расчет. Это было невероятно трудно. Его тело, привыкшее к прямому стану, к твердой поступи воина, отказывалось становиться тенью. Мышцы ныли от непривычного напряжения, раны, оставленные ночью безумия, саднило от пота.
Они шли так несколько часов. Солнце поднялось высоко, пробиваясь сквозь листву горячими, пыльными столбами. Жажда начала мучить его, сводя горло.
Юки
