Блэкторн - Джей Ти Гайсингер

Стена теперь пустая.

Большой деревянный крест лежит на мраморном полу лицом вниз, разбитый на куски.

Отколовшаяся голова Христа выкатилась из-под стола. Его пустые глаза обвиняюще смотрят на меня.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Меня охватывает чувство, что я делаю что-то не то.

В освещенном уголке северного трансепта каменная статуя Девы Марии поворачивает голову и смотрит на меня. Святые на витражах, расположенных высоко на стенах, тоже смотрят на меня прищуренными осуждающими глазами. Из резных деревянных исповедален в конце алтаря доносится шепот, который становится все громче и громче, пока не превращается в оглушительный хор латинских литаний16.

В ужасе я закрываю уши руками.

На меня начинает давить что-то сокрушительное, как будто меня душит невидимая сила, полная злобы.

Я дохожу до конца скамьи, прежде чем сорваться на бег.

В тот момент, когда я выбегаю через парадную дверь на дневной свет, с крыши церкви взлетает огромная стая воронов, превращаясь в хаотичное черное облако.

Улетая, они издают резкие каркающие звуки, словно зовут меня по имени.

Часть 3. Реквием

Глава 39

МЭЙВЕН

Я без остановки бегу обратно в поместье Блэкторн, размахивая руками и хватая ртом холодный ноябрьский воздух. Мне отчаянно хочется оставить церковь и ее мрачные видения далеко позади.

Когда добираюсь до дома, я вся в поту. Я врываюсь в дверь, бегу прямо наверх, достаю чемодан из шкафа, куда Кью убрал его, когда мы приехали, бросаю его на кровать и начинаю снимать одежду с вешалок.

— Беа! — кричу я в сторону открытой двери спальни. — Милая, иди сюда!

Через несколько мгновений она заходит в комнату. Озадаченная, дочь смотрит, как я ношусь между шкафом и комодом, запихивая все в открытый чемодан на кровати так быстро, как только могу.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь. Мы уезжаем.

— Уезжаем?

— Да. Прямо сейчас. Иди собирай свои вещи, милая! Мы уезжаем следующим поездом.

— Почему? Что случилось?

Мой смех звучит безумно.

— Что случилось? Я скажу тебе, что случилось. Этот город сводит меня с ума!

Когда мысль о надвигающемся психическом расстройстве матери не заставляет ее сдвинуться с места, я прибегаю к логике.

— Нам нужно вернуться на Манхэттен. Мы и так задержались. Тебе пора возвращаться в школу. Все должно вернуться на круги своя.

— Но ты же забрала меня из школы.

Я резко останавливаюсь и смотрю на нее, сжимая в трясущихся руках свитер. Нервно сглатывая, я шепчу: — Что?

Стоя в дверном проеме в своем красивом бледно-голубом церковном платье и блестящих лакированных туфлях, Беа смотрит на меня с искренним недоумением и, возможно, с легким испугом.

— Ты сказала, что собираешься обучать меня на дому. Затем отправила письмо директору моей школы, в котором написала им, что я больше не вернусь.

Глухой стук, который я слышу, — это мой пульс, отдающийся в ушах. Во рту пересохло. Ноги подкашиваются.

Когда я ничего не отвечаю, Беа подсказывает: — На прошлой неделе ты отправила письмо. Помнишь?

— Письмо, — медленно повторяю я, надеясь, что, произнеся это слово вслух, я развею туман в голове и смогу понять, о чем она говорит.

Не помогло. Я по-прежнему в замешательстве.

А вот моя дочь начинает злиться.

Сверкая глазами, она подходит ближе, поджав губы в странной, взрослой манере.

— Я говорила тебе, что хочу остаться здесь с Кью и двоюродными бабушками, и ты согласилась и ответила, что мы переезжаем сюда. Ты сказала, что мне не нужно туда возвращаться!

Последнее предложение дочь выкрикивает высоким и пронзительным голосом. Она так же боится возвращаться на Манхэттен, как я боюсь оставаться в Солстисе, хотя я понятия не имею почему.

Я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю.

— Милая, послушай меня. Я не знаю, что происходит, но нам нужно вернуться домой, хорошо? Мы не будем здесь жить. Мы не можем здесь оставаться. Пора уезжать.

Она отталкивает меня и пятится к двери. С глазами, полными слез, Беа обвиняет меня: — Тебе никогда не было дела до того, чего хочу я. Все всегда было ради тебя. Чего ты хочешь, где ты хочешь жить, что, по-твоему, хорошо для нас. Я больше не ребенок! Я не обязана делать то, что ты мне говоришь! И не обязана слушать тебя, когда ты ведешь себя как последняя стерва!

Ошеломленная, я смотрю на нее с открытым ртом.

Дочь никогда раньше так со мной не разговаривала. Никогда. Я даже не слышала, чтобы она повышала голос в гневе.

Ее лицо краснеет, губы сжимаются в тонкую линию, она разворачивается и выбегает из комнаты.

Я прислушиваюсь к звуку ее яростных шагов, спускающихся по лестнице, затем хлопает дверь, и в доме воцаряется глубокая, умиротворенная тишина.

Закрыв лицо руками, я шепчу: — Возьми себя в руки. Сначала собери свои вещи, потом собери ее вещи, потом найди дочь и отправляйся на вокзал. По одному делу за раз.

Измотанная и запыхавшаяся, я заканчиваю разбирать ящики и шкаф, запихивая все в беспорядке в чемодан и наспех его закрывая. Я повторяю этот процесс в комнате Беа, сгоняя белую кошку с кровати, чтобы проверить, не завалялись ли где-нибудь под одеялом носки или одежда. Закончив, спускаю все чемоданы вниз и оставляю их у входной двери.

Затем я отправляюсь на поиски дочери.

Я не нахожу ее на кухне.

Я не нахожу ее в гостиной.

Я не нахожу ее ни в одной из комнат на первом этаже, поэтому возвращаюсь наверх и ищу там. С каждой минутой моя паника нарастает.

В конце концов мне приходится признать, что Беа больше нет в доме.

Тетушек и Кью тоже нигде не видно.

Все исчезли.

Чувство надвигающейся беды, которое я испытала в церкви, снова охватывает меня, крепко сжимая своими липкими руками и опаляя зловонным дыханием. Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать, хотя нервы кричат мне, что нужно действовать быстро.

Я выхожу на улицу, чтобы обыскать двор.

Рыжая лисица, сидящая на железной скамейке возле березовой рощи, наблюдает за тем, как я вбегаю в оранжерею и выхожу из нее, отчаянно зовя Беа. Когда она спрыгивает со скамейки и исчезает за живой изгородью, мелькая рыжим хвостом, это кажется знаком.

В моем сумбурном состоянии мне кажется, что лиса хочет, чтобы я последовала за ней.

За живой изгородью резко начинается лес. Я продираюсь сквозь заросли ежевики, пока не вижу узкую, едва различимую тропинку, усыпанную опавшими листьями и испещренную тенями от солнечного света, пробивающегося