Душа на замену - Рада Теплинская
92
Тишина, воцарившаяся в комнате, была не просто нарушена — она была разорвана в клочья оглушительным взрывом эмоций. Тяжёлая, почти осязаемая тишина, повисшая в воздухе после моего потрясающего откровения, взорвалась, когда Емрис, широко раскрыв глаза, в которых бушевала непередаваемая смесь абсолютного неверия, глубочайшего изумления и безумной, всепоглощающей надежды, ринулся вперёд в вихре безумной, почти первобытной энергии. Его обычное, тщательно культивируемое спокойствие и отточенные манеры были мгновенно сметены цунами его внутренних переживаний.
С проворством, совершенно не свойственным его обычному, тщательно культивируемому спокойствию и отточенным манерам, он начал буквально срывать с себя верхнюю тунику. Его движения были резкими, почти грубыми из-за неистовой спешки, пальцы лихорадочно расстёгивали пуговицы, рвали шнуровку или просто отдёргивали ткань с такой силой, что казалось, она вот-вот треснет. Ткань слетела с его плеч, как мешающая шелуха, и бесформенной грудой упала на пол. Не теряя ни секунды и, возможно, даже не снимая уже надетых штанов, он, казалось, натянул на себя пару удобных, до боли знакомых домашних брюк, которые были лишь слегка помяты, но зато обеспечивали полную свободу движений. Мягкие, тёмные, они были символом расслабленности и домашнего уюта, внезапно обретших новый смысл. Раздался едва слышный шорох ткани, торопливый шёпот его неровного дыхания, и он, словно стрела, выпущенная из туго натянутого лука, вылетел из комнаты, направляясь в свой личный кабинет.
Я услышала отчётливый глухой звук — это массивная тяжёлая дверь его кабинета распахнулась с такой силой, что, казалось, задрожала вся мебель в комнате, и тут же захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, задрожал сам пол под ногами, а по стенам прокатилось эхо. А затем, почти сразу же, послышались торопливые, но теперь уже уверенные, решительные шаги возвращающегося человека. Не прошло и мгновения, как он снова появился в дверях. Его лицо было сосредоточенным, почти торжественным, а в глазах горел лихорадочный блеск. В руках он держал драгоценную ношу, которую, очевидно, достал из своего потайного шкафчика. Это был тяжёлый графин внушительных размеров из тёмного дымчатого стекла, наполненный жидкостью цвета выдержанного янтаря — глубокого, сияющего, обещающего тепло и забвение. От него исходил мощный, насыщенный и тёплый аромат, безошибочно напоминающий о нашем лучшем, самом редком коньяке, который мы берегли для самых особенных случаев, для моментов, меняющих жизнь. В другой руке, словно в противовес хрустальному графину, он держал две крепкие, тщательно отполированные рюмки из гранёного хрусталя, каждая из которых ловила и преломляла свет, отбрасывая на стены мириады крошечных радужных бликов, которые танцевали по комнате, словно предвестники волшебства.
Не успела я потянуться за предложенным бокалом — моё движение было едва заметным, лишь лёгкое инстинктивное движение руки, — как Емрис практически выхватил его у меня из рук. Его обычно отточенные движения были почти неуклюжими из-за невероятной спешки, с которой он действовал, а пальцы слегка дрожали, когда он наливал янтарную жидкость. Он почти бесцеремонно вложил полный до краёв бокал в протянутую, слегка дрожащую руку Блейна, который всё ещё стоял, ошеломлённый и неподвижный. Блейн, всё ещё переваривавший моё ошеломляющее откровение, мгновение смотрел на бокал затуманенным взглядом. Он был потрясён и пребывал в каком-то внутреннем смятении, словно пытался связать реальность с этим неожиданным подарком. А затем, словно на автопилоте, без единой мысли, повинуясь лишь глубинному инстинкту, он запрокинул голову и одним быстрым обжигающим глотком осушил бокал до дна. Должно быть, жидкость попала ему прямо в гортань, потому что он издал низкий гортанный звук, нечто среднее между сдавленным стоном и рычанием, полный облегчения и какой-то дикой радости. А затем, словно прорвало плотину сдерживаемых эмоций, на него хлынул поток чувств.
— Любимая… моя сияющая… моя единственная! — выдавил он из себя. Его голос был надтреснутым, хриплым, пронизанным грубой, всепоглощающей нежностью, которая дрожала на грани отчаяния и благоговения. Он подался вперед, но не агрессивно, а с отчаянной, почти первобытной потребностью в физическом контакте, в подтверждении реальности происходящего, которое требовало осязательных доказательств. Он начал целовать меня везде, куда только мог дотянуться: в лоб, в виски, в нежные веки, оставляя за собой след из страстных, полных любви поцелуев, спускаясь к моей шее и подбородку. Каждый поцелуй был клятвой, молитвой, подтверждением того, что этот миг — не сон. И вот его рука нашла опору — с изысканной осторожностью и нежностью, лёгкая, как пёрышко, она опустилась на мой всё ещё удивительно плоский живот, словно боясь повредить невидимое сокровище. Он задержался на мгновение, его ладонь излучала обжигающее тепло, посылая тонкие волны незримой энергии, словно пытаясь установить контакт. Затем его губы последовали за рукой, опускаясь к мягкой ткани, прикрывавшей мой живот. Он прижался к ней щекой в безмолвном, глубоком проявлении преданности, словно прислушиваясь к только что зародившейся, ещё едва слышной жизни, к таинственному пульсу, предвещающему будущее. А потом он заключил меня в крепкие объятия, сжимая всё сильнее и сильнее, словно я была хрупким сокровищем, которое он боялся потерять, которое могло исчезнуть, как мираж, или, что ещё хуже, быть украденным у него. В его глазах мелькнул первобытный страх, ужас возможной потери боролся с безграничной, почти невыносимой радостью созидания, рождения новой жизни, которая только начала свой путь в этом мире.
93
Я, в свою очередь, обнаружила, что мои пальцы сами тянутся к его затылку и зарываются в мягкие пряди волос. Я ласково гладила его, и каждое прикосновение было безмолвным обещанием утешения, позволяя ему выплакать всё, что накопилось, в моих объятиях. Через плечо Емриса я перевела взгляд на Блейна. В то время как Емрис буквально дрожал от переполнявшей его радости и облегчения, прорывавшихся сквозь долго сдерживаемые эмоции, Блейн, несмотря на очевидное потрясение, отразившееся на его лице, сумел сдержать свои чувства. На его губах появилась кривая усмешка, а в обычно серьёзных глазах заплясал огонёк, когда он наблюдал за эмоциональным срывом младшего брата. Я знала, что он сам ещё не до конца осознал произошедшее, но держался гораздо сдержаннее, на его лице играла лёгкая понимающая улыбка, в которой читались одновременно нежность и лукавое веселье.
Эмоциональное напряжение, повисшее в воздухе, нарушил Блейн. Его голос слегка дрогнул, в нём всё ещё слышались отголоски пережитого волнения, но уже с озорным, почти хищным подтекстом.
— И ты ведь даже не знаешь, кого именно, верно?
Мои щёки мгновенно залились румянцем — отчасти из-за крепких объятий Емриса, в которых я словно утопала, отчасти из-за тяжести моего собственного странного, но непоколебимого знания, которое мне предстояло
