Потусторонние истории - Эдит Уортон
Агнес сохранила учтивое выражение лица и лишь сокрушенно вздохнула, а новый доктор явно жалел, что оказался втянутым в непонятную перепалку, на которую у него не было времени. Он сказал, что привел с собой рентгенолога, но рентген сделать не сможет, потому что лодыжка совсем распухла. Затем извинился за спешку, сославшись на то, что помимо своих пациентов должен обойти пациентов доктора Селгроува, и обещал вернуться вечером, чтобы решить насчет рентгена и, если его опасения подтвердятся, наложить гипс. Вручив рецепты Агнес, он откланялся.
Весь день миссис Клейберн промучилась с температурой и больной ногой. Продолжать пререкаться с Агнес не было сил, а других слуг она звать не стала. Ее клонило в сон, голова кружилась и плохо соображала. Агнес с работницей, по обыкновению, безупречно ухаживали за хозяйкой, и к вечеру, когда вернулся доктор, температура спа́ла. И все же Сара решила не заговаривать на волновавшую ее тему до возвращения доктора Селгроува. Тот должен был заехать в Уайтгейтс на следующий день, и молодой врач предпочел дождаться опытного коллегу и посоветоваться с ним насчет гипса, которого, как он боялся, теперь было не избежать.
V
После обеда миссис Клейберн позвонила мне, умоляя приехать, и я прибыла в Уайтгейтс на следующий же день. Выглядела кузина бледной и взвинченной; она лишь указала на свою загипсованную ногу и поблагодарила меня за то, что согласилась составить ей компанию. Оказалось, доктор Селгроув внезапно заболел в Балтиморе и пробудет там несколько дней, но замещающий его врач, по ее словам, вполне внушал доверие. О странных событиях, описанных выше, она тогда ни словом не обмолвилась, однако я сразу почувствовала, что кузина пережила сильное потрясение и что дело не только в переломе лодыжки, как бы та ни болела.
В один из вечеров Сара наконец заговорила о тех загадочных выходных, изложив все так, как запечатлелось в ее на редкость ясной и четкой памяти и как записано мной выше. Со времени моего приезда прошло уже несколько недель; кузина по-прежнему оставалась заточенной наверху и коротала дни между постелью и диваном. В эти нескончаемые недели она, по ее словам, много размышляла о случившемся. И хотя она все еще живо помнила события тех тридцати шести часов, безотчетного ужаса они больше не вызывали, и она решила не поднимать эту тему с Агнес и не расспрашивать других слуг. А вот болезнь доктора Селгроува оказалась не только серьезной, но и продолжительной. Он долго не возвращался, а потом им сообщили, что сразу после болезни он отправится в круиз по Вест-Индии, так что практику в Норрингтоне возобновит не раньше весны. Моя кузина прекрасно понимала, что доктор Селгроув – единственный, кто мог подтвердить, что между его осмотром и визитом преемника прошло полтора дня. А молодой врач, на плечи которого неожиданно свалились пациенты коллеги, смущенно признался мне (когда я отважилась переговорить с ним наедине), что доктор Селгроув второпях ничего не сообщил ему о миссис Клейберн, кроме краткой записи: «Перелом лодыжки. Необходим рентген».
Поначалу, зная властный характер моей кузины, решение не поднимать этот вопрос с прислугой меня удивило; однако, поразмыслив, я пришла к выводу, что она права. Слуги оставались такими же работящими, преданными, учтивыми и порядочными, как и до того непонятного случая. Она полагалась на них, чувствовала себя с ними безопасно и, естественно, предпочла по возможности об этом просто не думать. У Сары не было ни малейших сомнений в том, что в ее доме произошло нечто странное; я же, со своей стороны, не сомневалась, что она пережила шок, который не объяснишь одним лишь переломом лодыжки. Но даже я в конце концов согласилась, что дальнейшие расспросы слуг или молодого доктора ничего не прояснят.
Всю ту зиму и лето я часто и подолгу гостила в Уайтгейтсе, а в начале октября к кузине полностью вернулись ее прежнее здоровье и бодрость духа. Доктора Селгроува отправили на лето в Швейцарию, и новая отсрочка окончательно стерла мистические выходные из ее памяти. Жизнь вошла в привычную колею; уезжая домой в Нью-Йорк, я оставляла Сару со спокойной душой и даже не вспомнила о неразгаданной тайне почти годичной давности.
В то время я жила одна в небольшой нью-йоркской квартирке и еще не успела толком обустроиться, как однажды поздним вечером – в последний день октября – в дверь позвонили. У прислуги был выходной, так что я открыла дверь сама и, к своему изумлению, увидела на пороге Сару Клейберн. Кузина куталась в шубу, шляпа почти закрывала бледное лицо; у нее был такой загнанный вид, что я поняла: произошло нечто ужасное.
– Боже, Сара! – ахнула я, не помня себя. – Откуда ты взялась в такой поздний час?
– Из Уайтгейтса. Опоздала на последний поезд, так что доехала на машине. – Она едва держалась на ногах и, войдя, тяжело опустилась на скамью в прихожей. Я присела рядом и обняла ее.
– Скажи, ради бога, что случилось?
Она смотрела на меня невидящим взглядом.
– Я позвонила Никсону и заказала такси. Мы добирались пять с лишним часов. – Она огляделась по сторонам. – Сможешь приютить меня на ночь? Мой багаж внизу.
– Конечно, оставайся, сколько захочешь. Только ты, похоже, нездорова?..
Сара помотала головой.
– Нет, я просто напугана… до смерти напугана, – повторила она шепотом.
Голос звучал как-то странно, а руки, зажатые между моими ладонями, были ледяными. Я помогла ей подняться и отвела в комнатку для гостей. Квартира находилась в невысоком старинном здании, где у меня с персоналом установились более человеческие отношения, чем это обычно бывает в современных Вавилонских башнях. Я позвонила привратнику и попросила его принести вещи гостьи, а тем временем залила в грелку кипяток, согрела постель и уложила кузину. Я в жизни не видела ее такой безвольной и послушной, и это напугало меня больше, чем ее бледность. Она была не из тех, кого можно раздеть и уложить спать, как младенца, и все же безропотно подчинилась, видимо понимая, что дошла до точки.
– Как же здесь хорошо, – промолвила она, чуть придя в себя, когда я подоткнула одеяло и поправила подушки. – Ты пока не уходи, ладно? Побудь со мной.
– Я выйду лишь на минутку – налить тебе чаю, – заверила я, и она успокоилась.
Я оставила дверь открытой, чтобы кузина слышала, как я вожусь в крохотной
