Потусторонние истории - Эдит Уортон
– Знаете, мэм, позавчера я была у молодого человека – примерно того же возраста, что и ваш Гарри; бедный юноша лежал больной в убогой ночлежке, и я иногда его навещала…
Миссис Клингсленд в порыве сострадания села на кровати.
– Какой ужас, Кора! Почему же вы ничего мне не рассказывали? Ему срочно нужно подыскать жилье получше. У него доктор есть? А сиделка? Скорее же – дайте, я выпишу чек!
– Благодарю вас, мэм. Только ему уже ни сиделка, ни доктор не надобны. И обитает он нынче под землей. Все, о чем я хотела вас попросить… – я замешкалась, хотя знала, что могу рассчитывать на королевское вознаграждение, – это немного денег, чтобы отслужить пару месс за упокой его души.
Мне стоило большого труда убедить ее в том, что ста долларов хватит на мессы до скончания века, и меня до сих пор утешает, что в тот день я больше никаких даров от нее не приняла. А еще я лично проследила за тем, чтобы отец Дивотт отслужил эти мессы и получил изрядную долю тех денег; так что он тоже стал своего рода соучастником, хотя сам об этом и не узнал.
1935
День Всех Святых
При всей странности и необъяснимости этой истории, на первый взгляд она – по крайней мере, в то время – представлялась довольно простой. Однако с годами, за неимением других очевидцев, кроме самой Сары Клейберн, дело обросло такими невероятными и до смешного недостоверными слухами, что назрела необходимость кому-нибудь, не совсем постороннему, хоть и не принимавшему в том непосредственного участия – напомню: когда это случилось, моя кузина находилась в доме одна (или ей так казалось), – задокументировать те немногие сведения, за достоверность которых можно ручаться.
В ту пору я часто гостила в Уайтгейтсе (как испокон веков звалось это место) и была там как незадолго до, так и почти сразу после тех странных тридцати шести часов. Поскольку Джим Клейберн и его вдова приходились мне кузенами, а также ввиду нашего с ними тесного общения, обе семьи посчитали, что никто лучше меня не соберет воедино и не упорядочит факты, если их вообще можно назвать фактами и хоть как-то упорядочить. И вот я, насколько могла точно, записала суть моих бесед с Сарой – в те редкие моменты, когда ее удавалось разговорить, – о событиях тех загадочных выходных.
* * *
На днях я прочла у одного модного писателя, что с появлением электричества привидения исчезли. Какая чушь! Писатель этот хоть и любит в своих литературных изысках позаигрывать со сверхъестественным, к сути предмета даже близко не подошел. По мне, так никакой мрачный за́мок, в чьих башнях громыхают цепями безголовые призраки, не вселяет такой ужас, как комфортный загородный дом с холодильником и центральным отоплением, при входе в который сразу делается не по себе! Вы, кстати, замечали, что призраков обычно видят не какие-нибудь неврастеники и впечатлительные натуры, а уравновешенные, лишенные воображения люди, которые в духов не верят и не боятся с ними столкнуться? Именно таким был случай с Сарой Клейберн и ее домом. Несмотря на почтенный возраст – дом построили году в 1780-м, – он был светлым, просторным, с высокими потолками и электричеством, отоплением и прочими современными удобствами; а хозяйка его была… под стать дому. Да и история эта, собственно, не о привидениях; я провела эту аналогию лишь для того, чтобы вы понимали, что за особа была моя кузина и насколько маловероятно подобное могло случиться именно в Уайтгейтсе и именно с ней.
Поскольку детей у супругов не было, после смерти Джима Клейберна все родственники решили, что его вдова откажется от Уайтгейтса и переедет либо в Нью-Йорк, либо в Бостон. Она происходила из почтенного колониального семейства, и многочисленная родня и друзья наверняка подыскали бы ей подходящее жилье в одном из двух городов. Но Сара редко поступала так, как ожидали другие, и на этот раз сделала все с точностью до наоборот и осталась в Уайтгейтсе.
«Еще чего! Повернуться спиной к старому дому, вырвать семейные корни и отправиться жить в птичьей клетке в одном из этих небоскребов на Лексингтон-авеню? Променять мою добрую коннектикутскую баранину на кальмаров с пучком сорняков? Нет уж, увольте. Мой дом – здесь, и я останусь в нем, пока душеприказчики не передадут его по наследству ближайшему родственнику Джима – этому толстому тупице Пресли… Даже говорить о нем не хочу. Скажу только, что покуда я в своем уме, ноги его в доме не будет».
Так и случилось. Муж скончался, когда ей было немногим за пятьдесят, и толстяк Пресли не мог с ней тягаться. Пару лет назад эта крепкая, решительная женщина присутствовала на его похоронах – в подобающем трауре и с едва заметной улыбкой под вуалью.
Уайтгейтс был уютным, гостеприимным местом; дом стоял на возвышенности с видом на живописные извилины реки Коннектикут. От ближайшего города Норрингтона его отделяло миль пять или шесть, что работникам помоложе наверняка казалось непроходимой глушью. По счастью, Саре Клейберн досталась от свекрови пара-тройка старых верных слуг – они были такой же неотъемлемой частью семейного наследия, как и крыша, под которой жили; я ни разу не слышала, чтобы кузина выражала недовольство ведением хозяйства.
В колониальные времена первый этаж этого квадратного дома вмещал четыре большие комнаты, разделенные холлом с дубовым полом; позади располагалась типичная кухонная пристройка, а все пространство под крышей занимал чердак. Позже, в начале восьмидесятых годов, когда все «колониальное» стало опять входить в моду, дед и бабушка Джима достроили еще два крыла под прямым углом к южному фасаду, так что «круг» перед парадным входом превратился в прямоугольный двор, посреди которого рос огромный вяз. Дом таким образом стал куда вместительнее, и три последних поколения Клейбернов с удовольствием принимали в нем гостей. При этом архитектор сохранил дух старого жилища и, увеличив размеры и удобство дома, не лишил его изначальной простоты. Земли вокруг было предостаточно; Джим Клейберн, как и его предки, вел вполне прибыльное хозяйство и занимал видное положение в штате. Все сходились на том, что Клейберны «благотворно влияют» на жизнь округи, и жители Норрингтона радовались, узнав, что Сара не собирается уезжать.
