Потусторонние истории - Эдит Уортон
Ну а с миссис Клингсленд – там совсем другая история вышла. Начать с того, что она была моей любимой пациенткой. Ради другого она была готова на все, если бы хоть на минуту могла перестать думать о себе. А это, я тебе скажу, для такой богатой дамы немало. Понимаешь, хотя деньги – все равно что броня, порой в ней бывают трещины, а миссис Клингсленд обладала любящей душой, просто никто не объяснил ей, что значит любить… Как же она удивилась бы, если бы ей это сказали! Она-то считала, что по уши утопает в любви и сама дарит ее направо и налево. А стоило появиться первым морщинкам вокруг глаз, тут же в себе разуверилась. И давай всех донимать, требовать от людей постоянных подтверждений своей красоте, причем все время искала новые жертвы, потому как старых знакомых быстро утомили ее бесконечные расспросы: «Вам не кажется, что я выгляжу не так хорошо, как прежде?» В доме бывало меньше и меньше народу, а те, что оставались, на взгляд простой массажистки вроде меня были не лучшего сорта. По-моему, бедной миссис Клингсленд они тоже не нравились.
Ну а как же дети, спросишь ты. Знаю, знаю. Она, конечно же, по-своему любила детей, но не так, как им хотелось бы. Старшая девочка – та вся в отца пошла: невзрачная и не шибко бойкая на язык. Собаки, да лошади, да спорт. Матери она сторонилась и побаивалась, и мать отвечала ей тем же. Сын в детстве был ласковый, поэтому миссис Клингсленд могла его тискать и одевать в черные вельветовые штанишки, как того маленького лорда Как-его-там[42]. Только мальчик вырос из штанишек, его отправили в школу, и она заявила, что он больше не ее маленький ласковый малыш.
Конечно, у нее оставались еще близкие подруги – в основном ровесницы, пожилые дамы (а она уже была пожилой; перемены, бесспорно, наступили), которые частенько заглядывали к ней посплетничать. Но, Бог свидетель, толку от тех подруг было мало, ведь не могла она обойтись без взглядов мужчин, пораженных ее красотой. А это получить она больше не могла, разве что за плату. Да и то с натяжкой…
Понимаешь, дама она была неглупая и сразу вычисляла тех, кто пытался подмазаться к ней ради наживы. Раньше она смеялась над дамами в возрасте с двойными подбородками, таскавшимися по ночным клубам со своими юными дружками, высмеивала влюбчивых старух. А сама не сумела смириться с тем, что перестала вызывать любовь и восхищение, хотя знала ведь, что когда-нибудь станет старухой!
Помню, как одна моя пациентка, привлекательность которой и в молодые годы не выходила за рамки того, что можно купить на Пятой авеню, потешалась над миссис Клингсленд, над страхом той перед старостью и жаждой восхищения – а я, слушая ее, вдруг подумала: «А ведь мы обе даже не представляем себе, как страдает красивая женщина, когда теряет свою красоту. Для нас и тысяч таких, как мы, начать стареть – все равно что перейти из светлой теплой комнаты в чуть менее теплую и светлую; а для такой красавицы, как миссис Клингсленд, это все равно что шагнуть из залитого светом бального зала, заставленного цветами и канделябрами, на снег в зимнюю ночь». Мне аж язык пришлось прикусить, чтобы ненароком не высказать это вслух той пациентке…
IV
Миссис Клингсленд слегка воспряла духом, когда ее сынок повзрослел и уехал учиться. Она время от времени навещала его, или он приезжал домой на праздники. Он ходил с ней по ресторанам или на танцы, и стоило какому-нибудь метрдотелю принять их за пару, так она потом не умолкала об этом целую неделю. Но как-то раз один швейцар сказал: «Лучше поторопитесь, мистер. Ваша мать вас заждалась, вон какой у нее унылый вид». После того ей разонравилось выходить в люди с сыном.
Какое-то время она утешалась тем, что рассказывала мне о своих былых победах, а я терпеливо слушала, потому как уж лучше ей было говорить со мной, чем со льстецами, которые вокруг нее вились.
Ты, милочка, не подумай, я вовсе не считаю миссис Клингсленд дурной женщиной. Она была ласкова с мужем и дружелюбна с детьми, просто они все меньше и меньше ее интересовали. Ей нужно было лишь зеркало, в которое можно без конца смотреться; а когда близкие люди уделяли ей достаточно внимания, чтобы послужить зеркалом (что случалось нечасто), ее не сильно радовало собственное отражение. Вскоре у ней выпал зуб, она начала красить волосы, даже в салон записалась, чтобы подтянуть лицо, но быстро струсила и сбежала оттуда, сделавшись похожей на привидение с обвисшим глазом, с которого те начали процедуры.
Вот тут-то я забеспокоилась по-настоящему. Миссис Клингсленд стала угрюмой, озлобленной; только мне и могла излить душу. Она не отпускала меня часами, оплачивая другие сеансы, которые мне приходилось отменять, и без конца повторяла одно и то же: мол, в молодости, когда она входила в бальный зал, или ресторан, или театр, все немедленно бросали свои дела и смотрели на нее – даже актеры на сцене, говорила она. И, Бог свидетель, так оно и было. Да только прошло…
Ну а что я могла сказать? Она сама все прекрасно знала. Беда в том, что ее стали окружать люди, которые мне совсем не нравились. Как ты понимаешь, милочка, многие не прочь нажиться на слабых женщинах, не желающих примириться со старостью. Однажды она показала любовное письмо от человека, которого, по ее словам, знала только понаслышке. Какой-то там иностранный граф, у которого, если не ошибаюсь, случились неприятности в его собственной стране… Миссис Клингсленд со смехом разорвала то письмо. Потом от него же пришло другое, но это она рвать не стала – по крайней мере, при мне.
– О, я знаю, что ему нужно, такие мужчины всегда вьются вокруг глупых старух с деньгами… Ах, – вздохнула она, – в прежние времена все было иначе! Помнится, захожу я однажды в цветочный магазин, чтобы купить фиалки, и вижу юношу, пожалуй, чуть моложе меня, но я тогда все еще выглядела как девочка. При виде меня он умолк на полуслове и так побледнел, что я думала, в обморок упадет. В общем, купила я фиалки, а когда выходила, одна фиалка выпала
