Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки - Юлия Сергеевна Ханевская

Воспоминания вспыхивают ярко: лошадиное ржание, грохот колес, обрыв и мир падает в пропасть…

Я резко втягиваю воздух и сжимаюсь, потому что боль возвращается сильнее, чем прежде.

Карета, крики, удар.

Там я умерла.

Или… нет? Я не умерла. Я здесь.

Но где — «здесь»?

Я вдруг ловлю себя на мысли: «Теперь меня зовут Анара».

Слова вспыхивают в голове неожиданно — чужие и свои одновременно. Имя врезается в сознание, как новое дыхание.

Не Нонна.

Анара.

Молодая. Живая. С чужими воспоминаниями, которые я должна называть своими.

Руки бессильно падают вдоль тела, и пальцы упираются во что-то твердое у бедра. Я медленно поднимаю находку к глазам.

Заколка. Золотая, в форме лотоса. Та самая.

Женщина в белой тоге вложила ее в мою ладонь… Что это? Вряд ли памятный подарок. Может, оберег?

Я смотрю на нее, и сердце срывается в бешеный ритм. Незнакомка ведь сказала…

«Постарайся все сделать правильно».

Мои губы шепчут едва слышно:

— Значит, все правда?

С трудом приподнимаю голову и пытаюсь осмотреться.

Узкая комнатка, низкий потолок. Стены грубые, каменные, от них тянет холодом. Всего одна свеча на столике — ее дрожащий огонек бросает длинные тени. На стене висит большой деревянный крест. Маленькое витражное окошко пропускает едва заметный голубоватый свет. Больше ничего.

Я чувствую, как боль постепенно вылезает из каждого нерва. Все слишком реально, слишком живо. Мне нужно время, чтобы понять — что происходит и что теперь делать.

Дверь тихонько скрипит, и в комнату входит пожилая женщина с чашей в руках. Вся в черном: свободная монашеская ряса скрывает тело до самых пят, голову тоже покрывает плотная ткань, а на груди поблескивает простой серебряный крест.

Похожий, но деревянный, висит на стене напротив кровати.

Я узнаю его — символ, такой знакомый и в то же время чужой для этого мира.

Ц ерковь? Монастырь? Как странно.

Я ведь помню — здесь поклоняются драконьим богам, их храмы и алтари возвышаются в городах. Но следом память также подсказывает: есть иные люди, немногочисленные, но верующие во Всевышнего, Единого Бога. У них есть монастыри, тихие и отдаленные от имперских дорог.

Женщина подходит ближе и, заметив, что я открыла глаза, ахает:

— Слава Всевышнему! Настоящее чудо…

В ее голосе слышится искренняя радость. Она ставит чашу на столик, продолжая восклицать:

— При таком падении и ни единого перелома! Мы думали, вы уйдете в пустоту и не очнетесь… Но вот, на третий день вернулись к нам.

Я хрипло шевелю губами:

— Третий день?..

— Да, — кивает она, сжимая руки у груди. — Когда братья Мирей и Хок нашли обломки кареты, были уверены, что никто не выжил. Но брат Мирей прислушался и ему почудился слабый стук сердца. Он не смог оставить вас в пропасти.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— А остальные?..

Ее взгляд омрачается.

— Увы, никто больше не выжил. Кучер лежал рядом. Других разбросало далеко от кареты. Одна только лошадь подавала признаки жизни, но бедняжка так пострадала, что пришлось избавить ее от мучений.

Она делает паузу, возведя глаза к небу и прошептав несколько слов, затем продолжает:

— Братья соорудили носилки, погрузили вас. Собрали все, что уцелело и донесли до своей повозки. Затем доставили сюда. Три дня и две ночи мы не отходили от вас. И вот — вы открыли глаза.

Я ощущаю, как в горле встает ком.

— Спасибо… спасибо вам.

— Не благодарите, дитя, — качает она головой. — Так было уготовано свыше. Вот, лучше попейте, горло то пересохло ведь.

Она подносит ко мне глиняную чашу, в которой оказывается вода, и помогает сделать несколько глотков.

— Все в руках Всевышнего, милая. А пока отдыхайте. До рассвета еще несколько часов. Завтра придет сестра Медея — покажет монастырь, позаботится, чтобы вы поднялись на ноги. Никто не станет гнать вас прочь, пока не окрепнете.

Я, собравшись с силами, спрашиваю:

— А… как вас зовут?

Она улыбается — светло, по-матерински.

— Сестра Офена.

И тихо выходит, оставляя за собой мягкий шорох ткани.

Я закрываю глаза.

Тепло слов Офены окутывает и согревает меня, подобно одеялу. Сон медленно подхватывает и утягивает вниз.

Вскоре начинают мерещиться обрывки видений: сильные руки, гуляющие по телу, вспышки холодной синевы в глазах, страстная ночь… Потом обидные слова, сказанные любимым голосом, и ноющая боль в груди.

Столовая, спальня, кабинет — локации меняются, набирая скорость.

Кадры чужой-моей жизни превращаются в водоворот, накрывающий с головой и стремительно уносящий прочь.

И вдруг все останавливается.

Замирает.

Я слышу зов… Вернее, чувствую его. Это не слова, не крик — а нечто иное, необъяснимое.

Кто-то ищет меня сквозь тьму.

А я падаю глубже в сон, ускользая от этого зова и прячась в плотном белом тумане. Вдруг он вспыхивает золотом искр, и над головой проносится тень.

Я смотрю вверх.

Вижу огромные драконьи крылья.

И вновь меня затягивает в круговорот воспоминаний. Словно кто-то свыше заводит мою жизнь на повтор.

Вспышки.

То одна, то другая.

Тепло его рук на моей коже, жар страстной ночи. Потом — резкая смена: холодный голос, слова, бьющие больнее клинка. Я снова вижу его глаза: они полны льда, чужие, неприступные… и в то же время мне кажется — там прячется что-то еще.

Будто именно он ищет меня, зовет, протягивает руку через расстояние и тьму.

— Дейран… — имя срывается с губ, горечью обжигая горло.

Я вздрагиваю и резко просыпаюсь.

Сажусь на кровати и шумно дышу, как после изнуряющего бега.

В груди стучит сердце — быстро, неумолимо, словно хочет вырваться наружу. Я с трудом ловлю воздух. Внутри тоска, вязкая, тяжелая, и страх, что этот зов, этот взгляд не отпустят меня никогда.

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, но тревога остается. Будто я все еще там, во сне, под его взглядом.

Свет пробивается в узкую комнатку робкими лучами, и серый рассвет становится чуть теплее. Я спускаю ноги с кровати, касаюсь босыми ступнями пола. Двигаюсь медленно, осторожно, потому что каждое движение отзывается в теле гулкой болью.

Две памяти сталкиваются внутри меня — как реки, сошедшиеся в одном русле.

Нонна и Анара.

Старая жизнь и новая.

Но постепенно я понимаю: тело диктует свои правила. Я воспринимаю себя как Анару, пусть и мыслю еще по-старому, с привычками и тяжестью прожитых лет.

«Теперь меня зовут Анара», — повторяю про себя, словно заклинание.

Я оглядываю комнату в поисках