Душа на замену - Рада Теплинская
Наши губы слились в танце, то обжигающе-страстном, почти до боли, лишающем возможности дышать, то нежно ласкающем, словно обещающем бесконечное блаженство, то неожиданно успокаивающем, дарящем временную передышку перед новой, более мощной волной желания. А его руки, не переставая, скользили по шелковистой ткани платья, повторяя каждый изгиб моего тела, словно вырисовывая его контуры для себя, запоминая каждую линию, каждый сантиметр, готовясь к тому, чтобы вскоре ощутить их без преград.
Я была настолько поглощена его поцелуями и вихрем ощущений, настолько растворилась в его присутствии, что едва заметила, как его руки плавным, почти невесомым движением деликатно приподняли тонкую ткань на моих плечах. Платье, оставшись без поддержки, покорно сползло вниз, шурша шёлком и обнажая кожу, которая уже горела от предвкушения и жара. Каждый сантиметр, освобождавшийся из плена ткани, вспыхивал новым жаром, а лёгкое прикосновение прохладного воздуха к обнажённой коже лишь усиливало это пламя, доводя его до нестерпимого, но желанного пика.
68
И мои собственные руки, не отставая, уже спешили навстречу, ловко и нетерпеливо расстёгивая пуговицы на его рубашке, разрывая ткань, скрывавшую его сильное, мускулистое тело. Каждый освобождённый участок его горячей кожи мгновенно притягивал мои пальцы, желавшие прикоснуться, ощутить, запомнить каждый рельеф, каждую мышцу, каждый импульс его жизни.
Он легко, словно пёрышко, поднял меня на руки и, не прерывая обжигающего поцелуя, понёс через комнату к кровати. Едва заметное прикосновение прохладных простыней к моей разгорячённой спине на мгновение отрезвило меня, словно лёгкий шок, но это длилось не дольше пары вдохов. В следующее мгновение его крепкое, горячее, такое знакомое и желанное тело накрыло меня, и волна опьяняющего восторга, усиленная в тысячу раз, снова поглотила меня целиком, увлекая в самый центр бури.
Каждое его движение было пропитано невероятной нежностью, каждое прерывистое слово обещало бесконечное блаженство, каждая клеточка тела наполнялась предвкушением. Обжигающие ощущения переплетались с глубокой, всепоглощающей привязанностью к этому мужчине, такому близкому, такому безмерно любимому. И в этот момент абсолютного единения, когда мир сузился до пульсирующего ритма двух сердец, когда разум растворился в чувствах, я не смогла сдержаться: тихо, почти неслышно я прошептала ему заветные слова: «Я люблю тебя». И тут же «поплатилась» за эту откровенность.
Его губы отстранились лишь на мгновение, чтобы он мог прошептать в ответ хриплым от желания голосом: «Повтори». И это стало моей сладкой пыткой, самым желанным мучением — он заставлял меня произносить эти слова снова и снова, каждым поцелуем, каждым ласковым словом выжимая из меня подтверждение, утверждение, пока я, задыхаясь от чувств и наслаждения, не повторяла их в очередной раз, отдаваясь ему без остатка. А затем, словно в ответ на мою искренность, мы вновь окунулись в водоворот головокружительного удовольствия, растворяясь друг в друге и даря не просто физическое наслаждение, а нечто большее — нереальные, запредельные ощущения, в которых время и пространство исчезали, оставляя лишь нас двоих и нашу безграничную, всепоглощающую страсть.
Утро наступило в привычном, спокойном ритме, хотя и немного позже обычного, и длинные мягкие тени легли на обширную территорию поместья. В воздухе не было и намека на дурные предзнаменования, ничто не тревожило мой покой, ничто не нарушало безмятежное спокойствие, окутавшее нас. Этот день обещал только отдых и дружеское общение.
Почти все наши гости, те, кто решил продлить своё пребывание, собрались в просторном обеденном зале, чтобы плотно позавтракать. В воздухе витала тихая болтовня и позвякивание столовых приборов — симфония общего комфорта. После завтрака было принято коллективное решение: неспешно прогуляться по обширному парку, где древние деревья уже покрылись лёгкой золотой пылью, и дойти до величественной бухты. Не у всех сегодня было желание подняться в небо; старшее поколение в основном стремилось к тихому общению и просто радовалось компании друг друга, в то время как значительная часть молодёжи испытывала знакомое желание «расправить крылья».
Мы с моей маленькой драконихой (которую я ласково называл «моя девочка») решили держаться подальше от основной толпы, которая нервно, но в то же время возбуждённо толпилась на самом краю высокого утёса. Вместо этого мы нашли чуть более низкое и уединённое место, откуда открывался панорамный вид на предстоящее зрелище. Оттуда мы наблюдали, как люди один за другим отважно бросались в бескрайнюю пустоту. Во время головокружительного спуска их охватывало мерцание, рябь трансформации, и к тому моменту, когда они погружались ещё глубже, они уже не были людьми, а становились величественными, внушающими благоговейный трепет драконами. Моя девочка, которая всё ещё росла, была в разы меньше их, возможно, в два, если не в три, раза меньше даже самого скромного из них, крошечным драгоценным камнем по сравнению с их колоссальными формами.
Небо превратилось в холст, расписанный всеми мыслимыми оттенками драконьего великолепия. Там были драконы жемчужно-белого цвета, мерцающие, словно сотканные из лунного света, и другие, обсидианово-чёрные, поглощающие окружающий свет. Некоторые были чёрными, с прожилками из расплавленного серебра или ярко-алого цвета, словно огненные вены, проходящие сквозь тёмный камень. Лазурно-голубые драконы мерцали рядом с изумрудно-зелёными, а огненные, дерзкие алые звери рассекали воздух. Независимо от того, были ли они однотонными или разноцветными, в их окраске, казалось, действовало одно неизменное правило: самый тёмный оттенок неизменно располагался на спине, постепенно светлея по мере продвижения вниз по бокам, пока брюшко не начинало светиться самыми светлыми, часто кремовыми или бледными, тонами. Под ярким солнцем их чешуя отражала и преломляла свет, создавая ослепительный, переливающийся калейдоскоп, на который было почти больно смотреть, — сияющее, меняющееся полотно цвета.
Среди молодых драконов было принято бросать вызов самим себе, демонстрируя захватывающее мастерство и выдержку, чем вызывали восхищение у тех, кто наблюдал за ними снизу. Истинный признак мастерства заключался в том, чтобы прыгнуть с обрыва и как можно дольше сдерживать трансформацию, а затем позволить ей охватить себя всего в нескольких футах над коварными скалами, выступающими из бушующей воды. Затем с вызывающим рёвом и мощным взмахом только что сформировавшихся крыльев они поднимались в небо, торжествующе взмывая вверх по спирали.
При каждом таком опасном погружении меня пробирал холод и дрожь от страха. Моё сердце бешено колотилось от постоянного, невысказанного страха, что кто-то из них ошибётся в расчётах, что они не успеют вовремя и разобьются о жестокие скалы внизу. Но среди всего этого захватывающего дух зрелища меня по-настоящему завораживала драконья форма Яна. Он был поистине колоссальным, великолепным зверем антрацитово-чёрного цвета, блестящим, как полированный обсидиан. Только на его
