О мече и серебре - Дженьюари Белл

Я выдыхаю в замешательстве.

— Почему ты думаешь, что я думаю иначе?

Он просто смотрит на меня, молчаливый, едва дыша.

Я улыбаюсь ему сквозь свое замешательство, принимая решение за долю секунды.

— Тогда давай жить. Давай жить в этом моменте, в этом маленьком пространстве мира, которое мы украли, и давай жить друг для друга. Прямо сейчас.

Он набрасывается на меня, его рот на моем в ответном обещании.

Его руки в моих волосах, нежные, но нет сдержанности, нет ощущения, что он меня сдерживает.

И тут до меня доходит, с силой, перехватывающей дыхание.

Я доверяю ему. Я доверяю ему не причинять мне боль, я доверяю ему ценить это так же сильно, как и я. Как бы мы ни грызлись последние недели, это — это между нами — тоже было здесь, кипело, делая каждый укол особенно острым, особенно ядовитым.

Потому что мы знали, что можем ранить друг друга.

Мое сердце поет от знания, что он выбирает для нас новый путь.

Что мы выбираем его вместе.

Его губы покидают мои, прокладывая дорожку нежности вниз по пульсирующей жилке на моей шее, через ключицу.

— Мне жаль, — говорю я ему, пытаясь и не в силах отдышаться. — Мне жаль, что я боялась и была жестока с тобой. Мне жаль, что я не поняла сразу, что у нас может быть.

Он замирает на мгновение. Его темный взгляд встречается с моим, удерживая его, молчаливый.

Меч едва заметно качает головой, и я знаю, о чем он думает, мне не нужно спрашивать.

— Не извиняйся за то, что пыталась защитить себя в мире, который заставил тебя бояться, — рычит он, слова отдаются эхом вплоть до моих костей, будто он вырезает это чувство в моем мозгу.

Его руки рвут мою одежду, и мы сталкиваемся друг с другом, разрывая все, что глупо встает между нами.

— Кири, я хотел тебя такой, со мной, так долго. — Серебряные пряди волос ласкают нашу кожу, когда он качает головой, не в силах закончить предложение.

— Я знаю⁠…

— Ты не знаешь. Ты не можешь знать.

Моя грудь вздымается, и я полностью обнажена перед ним, более уязвима, чем когда-либо прежде, более открытая и желающая, чем яд манткора сделал меня в горячих источниках.

— Тогда покажи мне, — шепчу я.

Что-то меняется в его взгляде, отчаяние и желание в равной мере мерцают в его темно-карих глазах.

Когда он высвобождается, все мое существо откликается, будто наша магия, наши души зовут друг друга, словно так и должно быть.

Его рот находит кончик моей груди, и я рву его штаны со стоном на губах, шум реки заглушает нарастающий звук.

Он помогает мне, стаскивая штаны полностью, и я мягко толкаю его.

— Я хочу видеть тебя, — говорю я ему. — Дай мне посмотреть.

В нем нет стеснения, когда он отстраняется, позволяя мне смотреть вволю. Все в нем безупречно.

Широкие плечи и грудь, вылепленная самими богами. Узкие бедра и мощные мускулистые ноги, все в нем кричит о воине, от его огромных рук и мозолистых ладоней до сети шрамов на коже.

— Что ты видишь, маленькая лгунья? — спрашивает он, склоняя голову.

— Я вижу мужчину, достойного доверия. — Я замолкаю, облизывая губы. — Мужчину, достойного любви.

— Блядь, Кири. — Он снова набрасывается на меня, прижимая мои запястья над головой, его рот дразнит и покусывает один сосок, затем другой.

Я бессильна сделать что-либо, кроме как кричать, выгибать спину и умолять о большем.

Я бессильна перед ним, и впервые в жизни, боги, как же хорошо перестать бороться, довериться, что он доставит мне удовольствие, что он защитит меня.

Моя нога обвивает его бедро, его член касается моего входа.

Он шипит, выдыхая, его зубы грубо сжимают вершинку моего соска, и я вскрикиваю, заставляя ближайших лошадей обеспокоенно бить копытами.

— У нас есть зрители, — говорю я ему смеясь.

Мой смех внезапно обрывается, когда он раздвигает мои ноги коленями. Мышца на его виске дергается.

— Мне все равно, — говорит он мне. — Тебе есть дело? Ты хочешь остановиться?

Я вздрагиваю, качая головой.

— Нет. Нет, пожалуйста, не останавливайся. Мне это нужно. Ты мне нужен. — Я выгибаю бедра вверх, и мы оба стонем, когда кончик его члена касается моего чувствительного клитора.

— Ты влажная для меня? — спрашивает он, и я озорно улыбаюсь.

— Ты мог бы узнать, — говорю я игриво. — Это большой меч, чтобы вложить в ножны.

Он фыркает смехом, его большие руки скользят по моему обнаженному телу, пока не добираются до моих бедер, удерживая меня на месте.

Когда его рот опускается между моих бедер, я немедленно выгибаюсь от горячего тепла его языка. Он медленно кружит им вокруг моего клитора, дразня меня, одной рукой сжимая мою грудь и пощипывая сосок, пока я едва могу дышать.

Потребность бушует во мне, и я бормочу бессвязные слова, умоляя о большем.

— Все еще недостаточно влажная, — рычит он, и затем его пальцы внутри меня, растягивая меня, наполняя меня.

Когда он сосет мой клитор, сильно, требовательно — я кричу, когда кончаю.

Стая птиц срывается с деревьев над головой, черные точки на сером зимнем небе.

— Теперь ты готова для меня, — говорит он, и, несмотря на хрипотцу в его голосе, в нем есть и нежность. — Я хочу смотреть, как ты скачешь на мне, Кири.

Затем он перекатывает нас, и, тяжело дыша, я делаю, как он просит, нуждаясь в большем, желая большего от этого мужчины, этой моей противоположности, этого существа, которое отвечает на вопрос, который я даже не знала, что задаю.

Я беру его член в руку, любуясь им, и Меч стонет, мышцы на его шее напряжены от его собственной потребности.

— Ты хочешь меня? — спрашиваю я его, ухмыляясь, как сумасшедшая.

— Кири, — говорит он, нотка предостережения в его голосе.

Капля перламутровой жидкости сочится из его толстого члена, и я быстро наклоняюсь, слизывая ее, обожая, как он не подталкивает меня к большему, как позволяет мне не торопиться с ним.

— Тебе нравится?

— Мне бы нравилось все, что ты делаешь, — мягко отвечает он. Я смотрю на его лицо, и нежность там посылает новую волну желания сквозь меня.

Мой план дразнить его растворяется, и я устраиваюсь поудобнее, игнорируя неудобство каменистой земли под коленями. Я направляю его к своему входу, медленно раскачиваясь взад-вперед на его длине.

— Такой большой. — Мой голос звучит сдавленно.

— Ты сможешь взять его, Кири. Ты создана для меня, — бормочет он эти слова, будто это величайшая правда, которую он может