Запад Проклятых - Никки Сент Кроу

Каждый шаг мучительно медленный. Доски под моими ботинками дребезжат в креплениях. Одна наконец отрывается, вздымается и пролетает мимо моего лица.

Где-то в доме разбивается стекло. Я бросаю взгляд на амбар, но нигде не вижу Генри. В амбаре тоже есть погреб. Остаётся только надеяться, что он успел туда добраться.

— Дороти! — кричит Эм.

Я не могу втянуть достаточно воздуха, чтобы ответить.

Грохот циклона становится ближе.

Металлический блеск дверной ручки наконец появляется в поле зрения. Я тянусь к ней как раз в тот миг, когда мимо с бешеной скоростью проносится молочный ящик и врезается в мою вытянутую руку. Мой свитер рвётся. Что-то мокрое и тёплое течёт по предплечью.

Быстрее, Дороти.

Быстрее.

Быстрее.

Я могу умереть здесь.

Я умру, если не попаду внутрь.

Снова тянусь к двери, но ветер такой сильный, что я теряю равновесие и падаю на колени. Тото лает, извиваясь в моих руках. Слёзы текут из глаз.

Я не успею. Почему Тото убежал? Он никогда не лает на бури, не так…

Дверь распахивается, и в сумраке появляется тётя Эм.

— Дай мне руку!

Облегчение затапливает меня. Я хватаюсь за неё, и она борется с бурей, изо всех сил затаскивая меня внутрь.

— Не поднимайся! — кричит она, концы завязанного шёлкового платка хлопают у неё на шее.

Окно разбивается, и стекло разлетается по гостиной.

Эм пригибается и ползёт к погребу.

Я следую вплотную за ней.

— Мы почти на месте! — кричит она.

Мы справимся. Мы выберемся.

Дом стонет, как корабль, сражающийся с океаном.

Тётя Эм добирается до лестницы в погреб и спускается по перекладинам.

— Передай мне Тото!

Я ползу вперёд на животе, перехватывая Тото, но мир вдруг вздымается.

ТРЕСК.

Вспыхивает свет.

Я взлетаю в воздух, невесомая, лечу к потолку.

Потом удар.

Меня швыряет обратно на пол, потом снова вверх.

Дом заваливается набок, и я скольжу по половицам, а затем оказываюсь вертикально на противоположной стене.

Любимое кресло дяди Генри проносится через комнату и врезается мне в ноги. Тото лает у меня на руках.

— Я держу тебя! — говорю я ему. — Держу!

Штукатурный потолок трескается, и вокруг нас сыплется крошка.

Я сползаю по стене и сворачиваюсь клубком, прикрывая Тото своим телом, спрятав его в толще своего свитера.

В голове звенит, и давление нарастает у барабанных перепонок.

— Всё будет хорошо, — говорю я и вдыхаю его запах.

Он пряный и сладкий. Очень его. Тётя Эм всегда говорила, что для собаки у него самый странный запах, будто горящие дубы.

Сейчас он даёт мне утешение, пока мир крутится и крутится.

Пожалуйста, дай мне выжить.

Пожалуйста, дай нам пережить это.

Потолок ходит волной. Трещина расползается паутиной, затем балка ломается пополам, пробивая штукатурку.

И летит прямо на меня.

ГЛАВА 4

КЛЕО

Ведьма Востока петляет по полю подснежников, подхватив платье и сжав ткань в кулаке, чтобы не испачкать подол юбки.

— Где? — требует она, глаза широко распахнуты и безумны.

Клео никогда не знала свободы.

Рождённая под кровавой луной, она была проклята с первого вдоха. Или, по крайней мере, так ей говорили. Возможно, именно поэтому мать отдала Клео Ведьме Востока ещё до того, как она стала достаточно взрослой, чтобы говорить.

Её первые воспоминания были воспоминаниями об отчаянии.

Она хотела угодить ведьме. В конце концов, она должна была быть подарком, разве нет? А подарки не должны надоедать, раздражать или приводить в ярость.

Молчи, — говорила себе Клео. Это правило ей пришлось выучить самой, инстинктивно.

Дельфина, Ведьма Востока, любила звук собственного голоса, а значит, голос Клео должен был молчать.

И теперь, что неудивительно, слова её подводят.

Она здесь не случайно, чуть южнее Дороги из Жёлтого Кирпича, посреди поля подснежников.

Но случайно или нет, указания были расплывчатыми, детали мутными.

— Там, — говорит Клео и указывает в какое-то случайное место слева от Дельфины.

Дельфина ворчит и топает прочь.

Ветер меняется, и старые дубы, окружающие поле, скрипят от отчаяния.

Клео осматривает лес, ожидая.

Иногда по ночам, когда она наконец оставалась одна после того, как ведьма крепко засыпала, одурманенная Маслом, пьяная от озрума, Клео читала себе вслух в тусклой тишине, просто чтобы напомнить себе, что у неё есть голос.

Было легко забыть форму слов, мелодию того, что казалось случайными буквами, нанизанными вместе, чтобы образовать надежду, дружбу и силу.

Надежда казалась сказкой.

Дружба — ложью.

Сила — наркотиком.

В большинство дней Клео просыпалась на рассвете, чтобы приготовить ведьме ванну, а потом чай. Чай был нужен ей, чтобы прояснить голову и прогнать похмелье. Соляная ванна была нужна, чтобы облегчить ломоту в костях.

Как только ведьма заканчивала завтракать, Клео убирала всё, чтобы подготовиться к обеду, потом к ужину, ещё одной ванне, новым наркотикам.

Станет ли этого когда-нибудь достаточно?

Клео не была уверена.

Да и имело ли это значение? Она была проклята. Возможно, не Великим и Ужасным, но проклятие есть проклятие.

Ей просто нужно было выжить.

Она не думала, что существует другой вариант.

По крайней мере, пока Ведьма Запада не предложила ей один.

Общеизвестно, что Ведьмы Краёв часто враждуют друг с другом, и, видя всё изнутри, Клео посвящена в правду: Дельфина боится Запада.

Запад сильнее Востока. А это значит, что Дельфина глубоко внутри знает: она не заслуживает править. Она Кардинальная3 Ведьма лишь потому, что податлива. Временная фигура.

Чего добилась Дельфина за годы после Великой и Ужасной Войны?

Ничего.

Лишённая амбиций, Дельфина могла лишь бесцельно проводить дни в поисках удовольствий. И единственное, что она умела делать хорошо, — обжираться плодами своего положения. Деньги, наркотики, власть, хлеб и сладости. Восточный Край известен как житница Оз, и там нет недостатка в излишествах.

И теперь Ведьма Запада готова выступить против неё.

Клео не должна была рассуждать о делах Кардинальных Ведьм, но не могла не гадать, почему Запад выбрала именно её?

В большинстве дней Клео была верна Дельфине, почти до крайности. Возможно, Дельфина была ужасной матерью, но она была единственной материнской фигурой, которую знала Клео, и предать её Клео никогда не приходило в голову.

Но, как и в большинстве переворотов, достаточно было правильного шёпота в правильное время.

Чем старше становилась Клео, тем меньше ей хотелось подчиняться. Всё началось с давления в груди однажды ночью, когда Дельфина решила, что Клео посмотрела на неё не так, а значит, должна всю ночь стоять на четвереньках и оттирать каменные