Запад Проклятых - Никки Сент Кроу

Капля пота скользит по моему позвоночнику.

Лунный свет льётся через окно сеновала, окрашивая Эдварда серебром. Я смотрю, как его лицо расслабляется от удовольствия. Каждый раз, когда он кончает, всё происходит именно так, словно он поражён этим, немного опьянён.

— Ты кончила? — спрашивает он меня.

— Ещё нет.

— Мне стоит…

— Я почти, — крепко зажмуриваюсь и продолжаю фантазию у себя в голове.

Кончай для меня, — говорит безликий, безымянный мужчина. Не разочаровывай меня.

Я сжимаюсь и подаю бёдра вперёд, ловя нужный угол, и трение достигает пика.

Наконец я кончаю.

И только тогда вижу всё в цвете.

Мы сидим в открытом окне сеновала, свесив ноги через край.

Я снова одета, но Эдвард без рубашки, и я не могу не любоваться округлостью его бицепсов, подъёмом груди.

Он протягивает мне косяк.

Я затягиваюсь и выдыхаю.

Когда дым встречается с воздухом, он завивается вокруг полной луны.

— Видишь тот участок земли вон там? — Эдвард указывает на травянистое поле сразу за кукурузными всходами.

— Поле, где мы раньше играли в «Королей и Замки»?

Его улыбка кривая и застенчивая.

— Оно самое. Отец говорит, что отдаст его мне, чтобы я мог построить собственный дом, завести свою семью.

Мне следовало бы вернуть косяк. Вместо этого я делаю ещё одну затяжку и позволяю дыму задержаться в лёгких, позволяю ему жечь и жечь.

— Я хотел бы начать собственную жизнь, — признаётся он.

У меня пересыхает во рту, и я провожу языком, ища хоть какую-то влагу, которой там нет.

— Представь, — продолжает он. — Дом-солтбокс2. Прямо как дом Пембери в городе. Может, белый? С чёрными ставнями? Или красный с белыми ставнями? И красный амбар в тон. Там достаточно земли и для сада. Я знаю, как сильно ты любишь свои маки. Мы могли бы засадить ими целый сад, если бы ты захотела.

Возвращаю косяк. Он зажимает его между пальцами и даёт ему дымиться.

Я чувствую его волнение. Горячую, накатывающую волну, давящую мне на кожу.

Знаю, что он скажет, ещё до того, как он это произносит.

Я не чувствую волнения.

Только страх.

— Выходи за меня, Дотти, — говорит он.

Я встречаюсь с ним глазами. От его искренности мне хочется кричать.

Он зовёт меня замуж как минимум раз в неделю. Иногда дважды. Но это никогда ещё не было связано с образом будущего, где есть дом, амбар и сад.

Я могла бы любить его, по-своему. Но достаточно ли этого? Разве этого когда-нибудь бывает достаточно?

Когда я думаю о жизни с Эдвардом, внутри у меня пусто.

Вина возвращается.

— Я не могу оставить дядю Генри и тётю Эм, — говорю ему, как говорю всегда, и это правда. Но иногда я думаю о том, кем была до того, как попала сюда. Думаю о своих родителях и о том, живы ли они. Думаю о женщине, которая всегда кричит в моих воспоминаниях, но её никогда не слышно.

Кто она?

И ещё лучше: кто я?

Когда мне исполнилось восемнадцать, я начала копаться в своём прошлом. Начала с газетных вырезок о буре, пронёсшейся по Канзасу в год, когда я появилась. Перерыла записи о рождении, поспрашивала в местных больницах.

Ничего. Ни клочка информации. А это может означать только одно: я искала недостаточно далеко.

Я не брошу Эм и Генри, но выйти замуж за Эдварда значит, что я никогда по-настоящему не уеду. А если я никогда не смогу уехать, то никогда не появится возможность узнать, кто я. Эта пустота никогда не заполнится.

— Эм и Генри будут прямо по соседству, — Эдвард тянется ко мне и сжимает мою руку.

Очень весомый довод.

— Но это десять минут… — возражаю я.

— Семь через поле.

— А если что-то случится или если налетит циклон… — я замолкаю.

Он кладёт косяк в стоящую рядом банку для консервации.

— Ты делаешь меня счастливым, Дотти. Я тоже мог бы сделать тебя счастливой.

Я смотрю на скотный двор, потом на кукурузное поле. Идеальные ряды. Лиственные всходы.

Я улыбаюсь ему, подхватываю его под руку и целую в щёку.

— Ты правда делаешь меня счастливой.

И это правда. Он делает. Он делает меня счастливой. Но сделает ли меня счастливой такая жизнь?

Этот голос возвращается, шепча истины, которым я часто слишком боюсь смотреть в лицо.

Эдвард не моё будущее. Он просто отвлечение.

Мои шаги тяжелее на обратном пути домой. Тото трусит рядом.

— Что мне делать, Тото?

Он смотрит на меня снизу вверх, лохматая шерсть свисает ему на глаза, и ничего не говорит.

— От тебя никакой помощи.

Он тявкает на меня, потом скачет вперёд.

Я перехожу грунтовую дорогу. Поднимается прохладный ветерок, и я тру руки, пытаясь прогнать мурашки. Воздух изменился, пока я была занята другим в амбаре Гилбертов. Дневной жар ушёл, сменившись чем-то более резким.

Когда я поднимаюсь на шаткое переднее крыльцо и тянусь к двери-сетке, из темноты до меня доносится голос:

— Иди посиди со мной.

— Иисус, — кладу руку на сердце, чувствуя его внезапный частый стук. — Ты напугала меня, Эм.

Кресло-качалка скрипит. Когда я подхожу ближе, чувствую сладкий запах чая в её руках. Она делает глоток, её взгляд устремлён к горизонту.

— Он снова просил тебя выйти за него?

— Да, — вздыхаю я и сажусь в парную качалку рядом с ней.

— Что ты ему сказала?

— Ушла от ответа.

Она качает головой.

— Этот мальчик по уши в тебя влюблён. Он хороший, ты же знаешь. Напоминает мне Генри.

Он один из лучших. Должно быть, со мной и правда что-то не так, если я так сопротивляюсь тому, чтобы связать себя с ним.

Я откидываю голову на резные прутья спинки кресла и отталкиваюсь носком ботинка от крыльца.

— Не могу оставить вас обоих.

— Не используй нас как оправдание, — тётя Эм цокает языком.

— Почему нет? Оно хорошее.

Она допивает чай, потом удерживает пустую чашку на изгибе колена.

— Убери меня и своего дядю из этой картины. Что говорит тебе сердце?

— В этом и проблема. Я не знаю.

— Это ложь.

— Эм…

— Ты всю жизнь игнорировала свою интуицию. Пора начать к ней прислушиваться.

Именно Эм всегда пыталась убедить меня, что у меня есть острая способность просто знать. Она любит напоминать мне о том случае, когда к ферме пришёл коммивояжёр и пытался продать чистящие средства, а я, в зрелом возрасте девяти лет, сказала Эм, что он плохой человек