Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

Вскоре я стою в проёме разрушенной арки — бывшей опоры сторожевой вышки, с которой когда-то смотрела на вражеский крейсер. Теперь от него остался только след в небе, разорванная линия облаков.

Каэль рядом. Его рука — тёплая, живая, сильная. Он держит меня, будто знает: если отпустит, я снова растворюсь в ветре, как всё, что мы потеряли.

С другой стороны — Тэрин. Он почти не говорит, но я чувствую, как напряжён его профиль, как сдержан каждый вдох. Он следит за улицами, за дымом, за тем, что осталось.

Мы — в центре того, что уцелело. Или, может, в центре того, что осталось, чтобы начаться заново.

Это место не похоже больше ни на что знакомое. Вокруг нас — скелеты зданий, изъеденные огнем и взрывной волной, груды бетона, перемешанные с искореженным металлом и тем, что когда-то было чьей-то жизнью.

Первые два дня после атаки прошли как в тумане. Сначала — оглушительная скорбь, волна которой накрыла всех, кто стоял на ногах, скорбь по тем, кто не успел добежать до укрытий, чьи имена теперь шепчут вместе с молитвами или в давящей тишине.

Потом — оглушительная тишина другого рода, тишина выгорания, потому что все ужасно устали. Устали бояться, устали плакать, устали просто существовать на пределе.

А теперь… теперь начинается движение.

Не резкое, не уверенное, а медленное, мучительное, словно мир приходит в себя после тяжелой болезни. Кто-то, сгорбившись под невидимой тяжестью произошедшего, поднимает с земли первые камни и куски бетона, чтобы расчистить дорогу — не для транспорта, а просто для того, чтобы можно было пройти, увидеть, что там, за этой горой обломков.

Их руки в пыли, лица исцарапаны, но они делают это, монотонно, безмолвно.

Другие, с лицами, закрытыми от пыли и эмоций, выносят тех, кто не выжил — завернутых в покрывала, в то, что осталось от одежды. Каждый такой перенос — это еще один удар, еще одно напоминание о хрупкости всего. И где-то посреди этого медленного, тяжелого труда, глядя на небо, на разрушенные стены, на руки, поднимающие камни, кто-то тихо, почти шепотом, спрашивает: «А мы… мы правда выжили?»

И в этом вопросе не недоумение, а почтительное неверие в то, что среди этого апокалипсиса возможно дышать, возможно двигаться, возможно начинать собирать мир по крупицам.

Это движение — это не план, а инстинкт. Инстинкт жизни, цепляющейся за любую возможность начаться заново.

Я слышу, как Мика говорит детям, что теперь будет новая жизнь. Я подхожу, касаюсь её плеча.

— Мы построим её вместе.

И всё больше людей подходят к нам, но не с оружием, не с криками, а с вопросами:

— Что теперь?

— Мы остаёмся здесь?

— Можно ли начать сначала?

Я киваю.

— Не просто можно. Нужно.

Глава 59

Мы сидим в новом штабе — не в крепости из камня, не в бункере, защищенном метрами земли, а в сердце того, что осталось от школьного спортзала.

Ветер гуляет сквозь дыры в провалившейся крыше, но в этом есть своя, странная красота — сквозь эти провалы видно небо.

И что удивительно, окна, огромные, когда-то залитые солнцем, теперь чистые, словно кто-то в первые же часы, еще в шоке, машинально стер с них пыль разрушения.

Здесь пахнет старым деревом пола, влажной штукатуркой и чем-то неуловимым, похожим на озон после грозы — запах перемен.

Люди и иные — те, кого еще недавно разделяла пропасть страха и непонимания — склонились над импровизированной картой на куске фанеры. Руки движутся над ней, неловко, но решительно.

— Здесь, — рука человека, грубая, в ссадинах, указывает на один край, — будет рынок, центр обмена.

— А здесь, — тонкие, почти светящиеся пальцы иного касаются другого места, — центр сбора воды. Жизнь начинается с воды.

— А здесь… — это Эндрю, один из немногих уцелевших инженеров, чьи глаза все еще видят не только руины, но и чертежи будущего. Он указывает на середину карты, где пересекаются основные уцелевшие улицы. Его голос звучит тихо, но в нем сталь. — Нейтральная зона. Город-перекрёсток.

Имя приживается. Не просто принимается, а прилипает. Быстро. Словно мы все носили его внутри, ждали, когда оно прозвучит вслух, чтобы стать реальным. «Перекрёсток». Место, где встречаются пути, где прошлое и будущее, человек и иной, боль и надежда — все сплетается в один тугой узел.

Ко мне подходят те, кто еще неделю назад боялись поднять на меня взгляд, в чьих глазах при виде меня сквозил животный страх или ненависть, порожденная незнанием.

Сейчас они подходят нерешительно, с опущенными плечами, но глаза их полны вопросов, доверия и какого-то робкого удивления.

— Айна… — кто-то запинается, теребя край своей рваной одежды. — Я не знаю, что это было. Никто не знает. Но я… я чувствовал. Чувствовал это тепло, этот… зов, когда вы посылали сигнал. Словно кто-то прикоснулся к душе.

Я улыбаюсь. Моя улыбка теперь другая — не маска, а что-то мягкое, идущее изнутри.

— Это не магия, — говорю я, и мой голос звучит тихо, словно шелест листвы в безветренный день. — Это просто… сердце. Если дать ему говорить. Если не забивать его страхом и старыми обидами. Оно знает, как найти другие сердца.

И я вижу, как в их глазах загорается искорка понимания, или надежды на понимание.

Я вижу, как Тэрин и Каэль работают вместе. Впервые без напряжения, которое всегда стояло между ними плотной стеной, без ревности, которая травила их, без тени боли в глазах, когда они смотрели друг на друга.

Они разбирают завалы у входа, подают друг другу камни, молча, слаженно. Их движения синхронны, между ними — тишина, но не пустая, а наполненная. Они не стали друзьями в обычном смысле слова. Они стали чем-то другим.

Тем, кем становятся два существа, когда любят одну и ту же душу настолько, что готовы отбросить все старое, чтобы сохранить связь с ней, даже если эта связь проходит через другого. Мою душу.

Я чувствую это, как чувствую собственное сердцебиение — связь, которая соединяет нас троих, не в линию, а в три вершины одного, еще не названного многогранника.

Ночь в городе-перекрёстке — не такая, как прежде.

Она не дышит страхом, не полна звуков выстрелов, не звенит голодом или криком потерянных. Она наполнена… жизнью. Огоньки в окнах, тёплый свет в мастерских, смех там, где ещё недавно звучали приказы выжить. Но я не нахожу в этой тишине покоя. Не сразу.

Сегодня я одна в комнате, которую мы теперь делим втроём, окно открыто. Лёгкий ветер играет