Баронство в подарок (СИ) - Экле Дар
Его болтовня была настолько легкой и ненавязчивой, что я и не заметила, как мое внутреннее напряжение начало понемногу таять. Он был как солнечный зайчик в мрачном зале суда — непоседливый, несерьезный, но неизменно вызывающий улыбку.
Мы продолжали двигаться, и Эван то и дело подъезжал к моему окну, делясь то забавной историей из своей торговой практики, то наблюдением за местными птицами. Он указывал на стаю алых щеглов, назвав их «летающими рубинами», и тут же, не смолкая, рассказал анекдот о силестанском купце, который пытался продать ему партию этих самых птиц, уверяя, что они могут говорить на языке Заморья.
Я смеялась, и в этот момент мой взгляд случайно упал на фигуру, ехавшую впереди нашего каравана. Райен. Он сидел в седле своего ящера с идеально прямой спиной, словно его вбили в землю по пояс. Он не оглядывался, не участвовал в наших разговорах. Он был воплощением сосредоточенности и цели.
И все же я поймала его на том, что он смотрит на нас. Вернее, на меня. Это был не взгляд, а скорее сканирование. Холодный, аналитический луч, выискивающий слабости, оценивающий союз. Он наблюдал, как я смеюсь над шутками его брата, и в его глазах не было ни осуждения, ни одобрения. Была лишь концентрация. Словно я была сложной логической задачей, которую ему предстояло решить.
Эван, заметив направление моего взгляда, понизил голос.
— Не обращайте на него внимания. У Райена с детства аллергия на бессмысленную радость. Он считает, что каждая улыбка должна быть внесена в отчет с пометкой «цель и результат».
— Он всегда такой? — спросила я, не в силах отвести взгляд от неподвижной спины старшего ван Дромейла.
— Всегда, — вздохнул Эван, но в его голосе прозвучала не обида, а какая-то странная, братская нежность. — Он несет на себе мир. Или, по крайней мере, свою его часть. А я… я стараюсь этот мир хоть немного раскрасить. Хотя бы для тех, кто рядом.
Он снова улыбнулся, но на сей раз улыбка была менее яркой, более настоящей.
— А теперь, урок второй: аджарское чаепитие. Забудьте ваши скромные пять минут настаивания. У нас это священный ритуал, длящийся не менее получаса. И да, первая чашка всегда горькая, как правда. Считается, что это подготавливает вкус к дальнейшим наслаждениям.
Он снова погрузился в поток легкомысленных рассказов, но я уже слушала его вполуха. Я думала о Райене. О том, каково это — быть таким. Всегда начеку, всегда в расчете. Без права на ошибку, на простую, глупую шутку. И впервые за долгое время я почувствовала не просто облегчение от того, что кто-то взял на себя тяжесть решения моих проблем, а странную благодарность за то, что в этой опасной игре на моей стороне оказались оба — и холодный, несгибаемый стратег, и теплый, неунывающий тактик.
К вечеру мы остановились на ночлег. Пока слуги разбивали лагерь, я вышла из экипажа, чтобы размять затекшие ноги. Воздух был чист и прохладен. Эван помогал Агнес обустроить походный столик, продолжая что-то рассказывать и жестикулировать. Райен, отдав распоряжения охране, удалился на небольшой холм, с которого открывался вид на долину, и замер там, неподвижный, как один из тех синехвойных великанов.
Я стояла, вдыхая запах хвои и вечерней сырости, и ловила себя на мысли, что плечи мои расправлены, а в груди нет привычного ледяного кома тревоги. Все еще было непредсказуемо и опасно. Но впервые за долгие годы я была не одна. И впервые я позволяла себе надеяться, что конец этой дороги будет не в тюремной камере или на брачном ложе с Фредериком, а в чем-то новом. В чем-то, что напоминало бы свободу
Глава 32
Столица Силесты встретила нас не звоном колоколов, а оглушительным грохотом булыжников под колесами и густым, многоголосым гулом, в котором тонули все мысли. Воздух, прежде напоенный запахом хвои и свежего ветра, здесь был густым коктейлем из ароматов жареных каштанов, конского навоза, дорогих духов и чего-то кислого — возможно, бедности, доносившейся из узких переулков.
Я прикрыла нос платком, инстинктивно анализируя среду, как делала это на месте преступления. Город был слоистым, как пирог. Нижний, грязный и шумный слой — улицы. Средний — каменные, внушительные здания с резными фасадами, дома знати и богатых купцов. И верхний, парящий где-то за облаками, — Королевский дворец, чьи золоченые шпили с насмешкой поблескивали в тусклом солнце.
Райен, не теряя ни секунды, едва мы пересекли ворота, склонился к Эвану и что-то коротко бросил на том странном, отрывистом наречии, на котором они иногда общались между собой. Эван кивнул, и его лицо на мгновение стало серьезным.
— Мне пора, — сухо изрек Райен, обращаясь ко мне и Агнес. Его взгляд скользнул по моему лицу, быстрый и оценивающий, будто проверяя, готова ли я. — Вы знаете, что делать. Не выделяйтесь. Не провоцируйте. Будьте серой мышью, которая незаметно точит фундамент.
С этими словами он развернул своего ящера и исчез в боковой улице, растворившись в столичной суете, словно его и не было. Он уходил в свою стихию — теневые кабинеты, деловые клубы, мир цифр и шепотов за закрытыми дверями.
Эван выдохнул, и его плечи расслабились.
— Ну, вот мы и дома. Вернее, в логове волка. — Он обернулся ко мне, и в его глазах снова заплясали веселые чертики. — Не бойтесь, я буду вашим гидом в этом безумии. И, возможно, личным шутом. Если, конечно, вы обеспечите меня горохом для метания.
Агнес, уже пришедшая в себя после дороги, хмыкнула:
— Думаю, сегодня нам придется обойтись без гороха, дорогой. Нам нужно готовиться к приему у герцогини де Ламбер. Она — уши и глаза половины города. Если мы произведем на нее впечатление, слухи поползут быстрее, чем крысы по помойке.
Так началась наша часть операции. Под руководством Райена, но под незримым водительством Эвана, мы окунулись в водоворот столичной жизни. Нас поселили в скромном, но респектабельном отеле, принадлежавшем одному из аджарских торговых партнеров братьев — еще одна ниточка в паутине, которую плел Райен.
Первый прием был подобен переходу по минному полю в туфлях на каблуках. Я облачилась в лучшее из того, что успела прихватить с собой, — темно-синее бархатное платье без лишних украшений, которое должно было говорить о серьезности, а не о легкомыслии. Эван, одетый с небрежной элегантностью, предложил мне руку.
— Готовы сыграть роль несчастной наследницы, раздавленной бременем
