Шлейф сандала - Анна Лерн

— Батюшка, кто это? — спросила девушка, сложив на животе белые ручки, унизанные перстнями. — В прислуги проситься пришла? На место прачки?

— Василий Гаврилович, дорогой, да куда ее в прачки? — возмутилась женщина, выглядящая не менее колоритно, чем ее дочь. — Она и таз с бельем не поднимет, не отожмет, как следует! Не вздумай брать! Свалится где-нибудь, отвечай потом за нее! Ты посмотри, какая она дохлая да мелкая! Выскребок, а не девка!

У меня даже челюсть свело от желания что-нибудь сказать. Это была адская мука. Я хотела сквернословить, причем в особо жесткой форме.

— Нет, Степанида Пантелеймоновна, это родственница цирюльника. Тимофея Яковлевича. Видать, просить пришла, чтобы долг с них не требовал, — купец приблизился и, склонившись надо мной, тихо сказал: — Припугнули вас Семен с Терентием, да? Сразу на поклон прибежала?

Ага, так он не в курсе, что я отделала его «рэкетиров». Ну да, ладно… Мне уже казалось, что придвинь он свою бороду, пахнущую чесноком еще ближе, у меня вылезет вторая челюсть как у «Чужого». В голове зазвучал адский смех, а потом слова из знаменитого фильма: “Я ведь не механик. Я просто делаю людям больно”.

— Не прощай! Не прощай, Василий Гаврилович! — погрозила мне пальчиком Степанида Пантелеймоновна. — Ишь, ты! Наберутся долгов, прожрут, а потом в ножки валятся! Нет уж! Место там хорошее! Дом отстроим на месте цирюльни, ведь Минодора, даст Бог, вскорости замуж пойдет! Будет деточке приданое!

Деточка спесиво повела плечиком, отворачиваясь к окну, в которое заглядывали солнечные лучи, а я хохотнула, увидев, как золотится пышная поросль на ее втором подбородке.

— Я отдам долг.

— Что? — густые брови Жлобина поползли вверх. — Что ты сделаешь?

— Отдам долг, — повторила я. — Всего доброго.

Подтолкнув Прошку к выходу, я гордо прошествовала мимо обалдевшего семейства, приподняв подбородок. Выбесили.

— Еленочка Федоровна, а где же мы денежки возьмем? — спросил Прошка, когда мы вышли на улицу. — Сто рублев! Это ж много!

— Ничего, что-нибудь придумаем, — ответила я. У меня была одна мысль, но нужно все хорошенько обдумать.

— Думай не думай, а сто рублев — ого-го… — вздохнул мальчишка. — Куда ж мы пойдем все?

— Все останутся на месте, не наводи панику, — я отвесила ему легкий подзатыльник.

— А чево это паника? — Прошка задрал голову, заглядывая мне в глаза. — Слово, какое мудреное…

— Страх. Понял теперь?

— Ага… паника… — он задумался. — Запомнить надобно.

Вернувшись домой, я собрала всех в комнате Прасковьи на совет. Услышав от меня неприятную новость, все приуныли. Акулина даже всплакнула.

— Итак, у нас есть два выхода, — я поднялась, не в силах усидеть на месте. — Первый — сдаться и снова искать себе место.

— А второй? — волнуясь, спросил Селиван. — Елена Федоровна, да разве здесь есть второй выход?

— Есть. Для начала нужно посчитать все деньги, что у нас имеются, — я посмотрела на Прасковью. — Вместе с наследством.

— Вы же его Танечке хотели, — женщина нахмурилась. — Девочке батюшка оставил хоть какую, да копеечку.

— Да, но тогда мы окажемся на улице. Все равно придется тратить деньги на то, чтобы выжить. И тогда Танечка действительно останется без копейки, — спокойно объяснила я. — Но если мы отдадим долг, то у нас появится возможность заработать.

— Ка-а-ак? — в один голос протянули собравшиеся.

— Пусть Тимофей Яковлевич закладную на меня напишет, — эта идея появилась у меня, когда мы с Прошкой возвращались домой. — Займусь парикмахерской.

В комнате воцарилась тишина.

— Деньги в шкатулке, — Прасковья сняла с шеи ключик и протянула мне. — Она в сундуке под вещами лежит.

— Спасибо, Прасковья, — я с благодарностью взяла ключ. — Обещаю, что у Танечки будет приданое. Я верну все, что взяла.

Через пять минут мы все склонились над нашим скарбом, лежащим на столе. Двести сорок рублей вместе с теми деньгами, что я забрала перед побегом.

— Делайте, что требуется, барышня. Сам Господь вас послал Танечке, — Прасковья перекрестилась. — Нам держаться этого места надобно.

Не став тянуть кота за хвост, я направилась к дядюшке.

Тимофей Яковлевич лежал на смятой постели и сразу же отвернулся, стоило мне войти в комнату. В ней было так накурено, что я закашлялась. Табак, видимо, был дешевым, потому что вонь стояла несусветная. Я открыла окно, чтобы хоть немного проветрить помещение и покрутила в руках пачку папирос под странным названием «Тары-бары».

— Удушиться решил, что ли, а? Дядюшка?

— Тебе-то что? — проворчал он. — Моё дело.

— Уплыла из рук парикмахерская, да? Теперь купец здесь дом своей дочери построит, а ты на паперть, — я присела в кресло. — Хороша жизнь.

— Ты чего, у Жлобина была?! — Тимофей Яковлевич резко сел в кровати. — Зачем ходила?! Я разве просил тебя?!

— А меня просить не надо. Ты, пень старый, жизнь свою губишь, а мы следом за тобой пойдем? Так получается? — я сжала кулаки. — Может, поборешься еще за свое?

— Как мне бороться?! Где я деньги возьму?! — закричал он, брызгая слюной. — Пришла сюда, умная чересчур!

— Я долг отдам. Вот только закладную на меня напишешь, — я не сводила с него тяжелого взгляда.

— Не дождешься! — дядюшка покраснел от злости и показал мне кукиш. — Вот тебе!

— Ну, смотри. Скоро на улице окажешься, — спокойно произнесла я, поднимаясь. — А со мной жил бы себе тихонечко, да в ус не дул. Ладно, бывай, Тимофей Яковлевич. Будем собираться, да ехать отсюда. Если увижу у церкви, подам милостыню, так и знай. Родственник ведь.

Я уже подошла к двери, когда услышала его надрывный всхлип:

— Зараза-а-а, да чтоб тебя-я-я… Подпишу-у-у…

— Молодец. Правильный выбор, — усмехнулась я, возвращаясь на место. — А теперь садись и калякай записку Жлобину, что завтра с визитом явишься.

Глава 25

Громко причитая с заковыристым матерком, Тимофей Яковлевич написал записку, а потом зло выкрикнул:

— И что ж теперь, я в своей парикмахерской не хозяин?! Да?! Выжила и радуешься, горгона?!

— Хозяин, хозяин, не волнуйся ты так, — успокоила я его. Горгоной меня еще никто не называл. — Да вот только оставь тебя без присмотра, ты один черт ее в расход пустишь. Пить бросай, играть в карты и за работу берись! Глядишь, и дела пойдут.

— Не командуй! — его голос сорвался на фальцет. Тимофей Яковлевич вскочил, затопал ногами, поднимая струйки пыли из старого ковра. — Пил и буду пить! Будет мне еще пигалица какая-то указывать!

— А, ну тогда сиди взаперти, пока не поумнеешь, — я забрала записку, закрыла дверь на замок и спустилась вниз, не обращая внимания на его вопли.

Отдав Прошке послание, я приказала, чтобы он отнес его Жлобину.

— Лично в руки передай.