Червонец - Дария Каравацкая
– Спасибо, – выдохнула она с легкой улыбкой, и голос сорвался на полуслове. – Это… Я даже не знаю, что сказать…
Мирон лишь коротко кивнул, всё так же не глядя прямо на неё, но по тому, как замерли кончики когтистых пальцев, Ясна поняла – он услышал.
Теперь, сидя в напряженной тишине, ее мысли метались. Она видела, как он встревожен, как избегает взгляда и с каким осторожным трепетом наблюдает за ее реакцией на подарок. Стоит ли ей раскрыть плоды своей тайной работы сейчас? Или это лишь взбередит его раны?
– У меня… для тебя тоже кое-что есть, – сказала она, поднимаясь с кресла. Ноги чуть дрожали от волнения, влажные ладони крепче сжимали корешок нового травника в наивной попытке собраться. – Иди за мной, пожалуйста.
Он медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с привычным скепсисом.
– Мне? – он хрипло рассмеялся, коротко и беззвучно. – Ты решила подарить мне часть моей же библиотеки? Умный ход, надо будет взять такой прием на вооружение.
– Да пойдем же, – твёрдо ответила Ясна и двинулась вглубь, к самому дальнему завороту меж стеллажей, туда, где когда-то царил хаос из вырванных страниц и разорванных корешков.
Он нехотя последовал за ней. Чем ближе они подходили к заветному месту, тем ощутимее менялась его походка – из твёрдой, заинтересованной она становилась всё более неуверенной, почти беззвучной.
– Хм, Ясна, – его голос прозвучал приглушённо, с нотой лёгкой тревоги. – Мы точно туда идём? Я не был в этой части… лет пять. Может, больше…
Она не ответила, лишь остановилась перед тем самым рядом шкафов, где ещё недавно грудой валялись следы книжного отчаяния. Теперь же на каждой полке, четко по размеру, алфавиту и номеру, стояли исцеленные фолианты, пусть и с неизгладимыми шрамами на своих «лицах».
– Вот, – просто сказала она, проводя рукой по воздуху, словно представляя ему гостя. – Я дарю тебе пустой пол, без обрывков и клочков бумаги… Всё склеено, сшито и расставлено на свои места.
Мирон замер. Его мощная грудь застыла на полувдохе. Янтарные глаза, широко раскрывшись, скользили по шкафам, по корешкам, на которых навсегда остались следы его когтей, момента сокрушения, ярости. Он медленно, почти отрешенно, сделал шаг вперёд.
– Ты… – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Всё это сделала сама? Все эти книги?.. Но как, когда?
– Начала еще весной, а закончила вот недавно. Хотела показать тебе после поездки в деревню, но потом… – она замолкла, крепко сжав зубы, ища в себе силы раскаяться. – Я… Мне так жаль… Твои раны из-за меня. Из-за моего опоздания. Я не должна была выпускать из рук часы, я должна была догадаться, что отец, что он не поймет, что сделает не подумав, и…
– Стой, остановись, – решительно перебил он, – ты не могла ничего предугадать. Что случилось – то случилось. Сейчас это всё совершенно не важно.
Он отвечал Ясне, но сам был не здесь, а где-то в мыслях, воспоминаниях, продолжая рассматривать свой подарок. Его лапа с толстыми чёрными когтями потянулась к ближайшему тому, повела по иссечённому переплёту, словно убеждаясь, не мираж ли это. Затем он вытянул книгу, осторожно, будто боясь, что она всё равно рассыплется от одного прикосновения. Пролистал несколько страниц, рассматривая аккуратные полоски бумаги, скреплявшие разрывы, на выровненные и подклеенные уголки. Поставил на место и проделал то же со следующей. И со следующей.
Мирон продолжал ходить вдоль полок, он был непривычно растерян. Его взгляд бегло рассматривал фолианты, кончики ушей задумчиво прижались к голове. Надеялся ли он увидеть это место прежним или же он смирился, что все его попытки найти ответы на свои вопросы навеки останутся в разорванном обличии валяться в дальнем пыльном углу библиотеки?
Его взгляд упал на верхнюю полку, ту, до которой Ясна со своим ростом дотянуться не смогла бы. Подняв лапу, он вытянул один из самых потрёпанных томов. Из пожелтевших хрупких страниц на пол выпорхнул алый огонёк – засушенный цветочек, маленький, с лепестками тонкими, как папирус.
Ясна замерла, заворожённая. Она никогда не видела такого растения – ни в жизни, ни в бесчисленных ботанических атласах.
– Что это?
Но Мирон уже подобрал хрупкий сухоцвет и бережно вложил его обратно в книгу.
– Да так… Кое-что из прошлого.
Он захлопнул фолиант, и этот звук прозвучал как щелчок замка. Отложив ее на полку, Мирон повернулся к девице, и в его взгляде бушевала настоящая буря – благодарность, боль, сожаление. Вся эта смесь чувств и эмоций проглядывалась в его неспокойном дыхании, в подрагивании кончиков ушей, легком перешагивании с лапы на лапу.
– Это… Всё вот это – неоценимый труд, Ясна, – произнёс он наконец, слова давались ему с большим трудом, будто каждое было острым камнем, с болью прорезавшим себе путь наружу. – Ты не просто прибрала хлам. Каждая книга здесь – это голоса тех, кто давно умолк. Всего моего рода. Всего, что было до меня и сохранится после. И ты смогла… Исправить мои ошибки. За эти годы я не нашел сил здесь появиться. Но ты, сама решив… Я… Кажется, я впервые в жизни я не могу подобрать слов… Спасибо.
Он опустил свой взгляд в пол, но Ясна чувствовала вес его благодарности – тяжелее мешка любых самоцветов. И в этот миг, глядя на его сгорбленные плечи, на эти книги, немых свидетелей его падения и его мучительных попыток подняться, собственные вопросы, терзавшие её всё это время, переплавились во что-то иное. Вопрос «зачем я здесь?» вдруг показался мелким и незначительным. Прямо сейчас, в этой тихой библиотеке, она увидела не тюремщика и не жуткого монстра. Она увидела сокрушенного человека, запертого в собственной шкуре в память о личных ошибках. И прежде чем разум успел остановить её, слова сорвались с губ сами, звонко, словно удар колокола в гробовой тишине:
– Мирон… Что с тобой случилось? Как ты стал… таким?
Воздух в библиотеке, только что наполненный откровением и благодарностью, мгновенно сгустился и похолодел. Слова Ясны сухо повисли между ними. Мирон медленно, очень медленно повернул к ней голову.
– Как я стал чудовищем? – он произнёс беззлобно, с
