Червонец - Дария Каравацкая
Она открыла часы, щёлкнув крышкой, та сверкнула золотым тиснением в лучах вечернего солнца, и затем положила их на полку камина, повернув циферблатом к залу. Этот простой, размеренный тик-так, чуждый деревенскому гулу, стал её ориентиром, её единственной связью с тайным миром.
Праздник, словно липкое существо, не желал её отпускать. Он затягивал её в свою трясину – криками, смехом, музыкой. И сквозь гомон всё острее пробивался другой звук – шёпот. Злой, шипящий, как ползучая змея.
«…Ведьма она, волоски-то седые… глаза колдовские…»
«…Зверюге, видно, приглянулась… не иначе, чарами своими его…»
«…А может, и не против она… людоеду в угоду… девиц, слышал, ловят…»
«…Чего она тут явилась? Места своего не знает…»
Ясна стояла, прислонившись к дверному косяку. Она слышала каждое слово. Но странное спокойствие поддерживало её. Эти люди, эти «нормальные» люди, были слепы. Они боялись тени, не видя солнца, передавая друг другу самые сочные сплетни. Они были готовы поверить в страшную ложь о людоеде в замке, но не могли допустить, что Ясна не лжёт в своих рассказах.
Её взгляд вновь и вновь обращался к часам. Стрелки, казалось, вросли в циферблат. Время текло густо и медленно, как засахаренный мёд. Тревога, беззвучная и настойчивая, начала подниматься в груди, цепко сжимая горло. Ясне стало душно. Ей захотелось в тишину библиотеки, во влажную прохладу оранжереи, в то напряжённое, но честное молчание, что царило между ней и Мироном.
Она была готова сделать шаг, найти предлог уйти, как вдруг сквозь гул голосов и топот пляски, с дальнего края деревни, где начинается чаща леса, донёсся звук. Низкий, протяжный. Полный такой первобытной ярости и боли, что кровь гудела в жилах.
Рык.
Это был не медведь, не волк. Ясна тут же вспомнила оранжерею, вздыбленную шерсть, горящие янтарные глаза… Это точно был он.
Сердце больно дрогнуло и забилось с невероятной силой. Ясна рванулась к камину. Стрелки показывали без четверти шесть. Она не верила глазам. Не могла. Выскочила во двор, кинулась к дому соседа, где на стене точно висели дареные отцом часы. Ворвалась в дверь без стука. В пустой горнице маятник мерно отсчитывал секунды… Без пяти восемь…
Тошнота подкралась к горлу. Она вернулась обратно, вбежала в дом, подскочила к камину. Часы Мирона упрямо показывали без четверти шесть. Она подняла на отца взгляд, полный недоумения, а затем – жгучего осознания.
– Что вы наделали?.. – её голос сорвался на шёпот. – Зачем? Зачем вы это сделали?
Горислав отступил на шаг, его лицо исказилось гримасой вины и страха.
– Я… Я просто хотел, чтобы ты побыла с нами подольше, дочка… Ничего же не случится… Сама ж говоришь, что зверь твой добряк и к нам не пойдет.
– Ты!.. Ты уже один раз продал мою жизнь! – голос её сорвался, в нём зазвенели слёзы ярости и отчаяния. – Зачем ты сейчас губишь другую?!
Она не слушала его оправданий. Ясна развернулась, наспех простилась с сестрами и побежала. Выскочила во двор, обгоняя ошалевших гостей, и помчалась по улице к тёмному провалу леса. Платье путалось в ногах, ветки хлестали по лицу, обувь сбивалась о камни и ямы тропы. Она, спотыкаясь о корни, падала, но следом поднималась и бежала, бежала…
Впереди, совсем близко, вновь прорвался тот самый яростный рёв. И новый звук – людские крики, злые, отчаянные. Внутри все оборвалось…
Она влетела на поляну у старого вяза. И застыла.
Мирон лежал на земле, огромный и беспомощный. Его шерсть мерцала бордовой липкой кровью на лапах, на боку. Сквозь широкую рубаху зияла глубокая рана, из которой сочилась тёмная алая жидкость. Он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался хриплым мычанием. В нескольких шагах от него, прихрамывая и поддерживая друг друга, уходили в сторону деревни трое охотников. Один из них, обернувшись, что-то кричал, размахивая окровавленным ножом.
Ясна бросилась к Мирону, упав на колени в траву. Она протянула руку и впервые в жизни коснулась его. Жёсткая, колючая шерсть, влажная и липкая от крови. Под ней – напряжённые, дрожащие от боли мышцы.
– Мирон… – прошептала она.
Он медленно повернул к ней голову. Потускневшие от мучений янтарные глаза встретились с её взглядом – и в них не было ни злобы, ни упрёка. Только глубочайшее, бездонное облегчение.
– Ты… пришла, – прохрипел он, и в его голосе прорвалась та самая, незащищённая радость, которой сильно не хватало днем. – Я… думал…
– Молчи, – перебила она его. – Не трать силы. Я здесь. Сейчас всё будет хорошо.
Ясна помогала ему подняться, чувствуя, как руки погружаются в шерсть, как её плечо упирается в его невероятно тяжелый, мощный бок. Мирон кряхтел, рычал от боли, но покорно старался встать.
– Охотники… – с трудом выговорил он. – Живы?
– Живы, – ответила Ясна, ощутив странную гордость за него. – Все целы. Держись, давай.
Она помогла ему добраться до коня, привязанного неподалеку к дереву. Испуганный жеребец рвался, закатывал глаза, но послушался её твёрдой руки. С невероятным усилием Ясна помогла взгромоздиться огромному звериному телу на седло.
– Потерпи, Мирон, – говорила она, ведя коня за поводья по лесной тропе. – Мы уже почти приехали. Мы справимся… Ты сильный, всё будет хорошо. Потерпи немного…
Ясна повторяла это как молитву, и с каждым шагом её голос становился увереннее. Она не замечала, как слёзы текут по её лицу и капают на пыльную дорогу. В горле стоял ком – от жалости, от стыда за обман своего отца, от осознания всей той чудовищной несправедливости, что обрушилась на это существо в седле.
У ворот замка она кричала, подзывала на помощь прислугу. Но в ответ была лишь мёртвая тишина. Они были здесь словно совершенно одни. Она, почти волоча его на себе, и он, едва передвигающий ноги, доплелись до каминного зала. Мирон рухнул у дивана на тканый ковёр с глухим стоном.
– Со мной… всё в порядке, – пробормотал он, его речь становилась всё менее внятной, замедленной. – Не… беспокойся.
Но Ясна видела – это ложь. Он был на грани. Она вынудила его сказать, где в мастерской хранятся целебные снадобья. Ключ всё так же лежал в потайной щели дубовых панелей у кованной двери. Она вбежала в знакомое помещение и быстро нашла нужный пузырёк – по запаху лаванды, ромашки и чего-то терпкого, спиртового. Схватив с крючка свой старый, слегка припорошенный землёй передник, вернулась к нему.
Смочив чистый лоскут ткани, Ясна принялась
