Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina
— Расслабьтесь, — прошептала она, ведя его в такт музыке, которая казалась теперь лишь далеким фоном для бешеного стука его сердца, который она чувствовала сквозь ткань платья. — Я не укушу.
— Вы не понимаете, — его голос был сдавленным. — Это… это высшая точка отклонения. Апофеоз хаоса. Танец… это всегда ключевой момент в своде. Он закрепляет связи. А мы… мы танцуем не ту связь.
— А по-моему, как раз ту, — возразила Света, глядя ему прямо в глаза. Ее зеленые глаза в свете свечей казались бездонными. — Самая настоящая.
Они кружились, и зал вокруг них превращался в размытое пятно света и цвета. Света видела, как мимо них проплывает бледное, как полотно, лицо принца Драко. Он смотрел на них, и в его глазах не было ни гнева, ни ревности. Было лишь глубочайшее, непреодолимое недоумение. Он видел, как его «избранная» танцует со скромным архивариусом, и этот образ не укладывался ни в одну из известных ему схем — ни тактических, ни пророческих.
Ирония ситуации была столь же грандиозной, сколь и ужасающей. Сайрус, хранитель порядка, чья жизнь была посвящена следованию тексту, теперь сам стал главным источником хаоса. И самое шокирующее — он обнаружил, что ему это нравится. Под слоями паники и ужаса проступало новое, незнакомое чувство — головокружительная свобода. Весь его мир был клеткой, выстроенной из букв и правил. А теперь он, держа за руку эту невозможную женщину, кружился в центре этой клетки, и стены дрожали. Он, всегда бывший лишь читателем, внезапно почувствовал вкус чернил на собственном языке.
Он был соавтором этого безумия. Его неуклюжие шаги, его наступание ей на ноги — это были не ошибки, а новые, рождающиеся на ходу слова в языке, которого не существовало. И она, его соавтор, не ругала его, а смеялась — не злорадно, а светло, как будто её тоже захватывала эта стихия чистого, непредсказуемого творчества. В этом танце не было предопределённого финала. Не было строчки, которая ждала их в конце страницы. Они писали её сами, и от этого кружилась голова сильнее, чем от вина. Он боялся, да. Но этот страх был острым, живительным, как горный воздух, а не удушающим смрадом библиотечной пыли. Он боялся конца, но впервые в жизни не боялся следующего шага.
Свете и Сайрусу уже было все равно. Они существовали в своем собственном пузыре, в пространстве между тактами музыки, в сантиметрах, что разделяли их тела.
— Я боюсь, — признался Сайрус, и его голос прозвучал на удивление ясно. — Я боюсь того, что чувствую, когда нахожусь рядом с вами. Это… не прописано. Это непредсказуемо. Это страшнее, чем конец света.
— А я боюсь того, что не чувствую ничего, когда следую тому, что прописано, — ответила Света. — Ты показал мне, что мы всего лишь буквы на бумаге. Но в эти минуты, Сайрус… я чувствую себя живее, чем когда-либо в своей старой жизни.
Она была так близко, что чувствовала тепло его дыхания. Его рука на ее талии чуть сжалась. Его синие глаза, обычно полные тревоги, сейчас были темными, серьезными, и в них пылал огонь, который не имел ничего общего с магией сценария. Это был огонь простого, человеческого желания.
Музыка замедлялась, подходя к кульминации. Танцующие пары замирали в изящных позах. Света и Сайрус остановились посреди зала. Он все еще держал ее за руку, а другая его рука покоилась на ее талии. Он смотрел на ее губы, а она — на его. Расстояние между ними составляло не более дюйма. Весь зал, все королевство, замерли в ожидании. Казалось, сама реальность затаила дыхание, чтобы увидеть, посмеет ли он. Посмеет ли она.
Он медленно, почти неощутимо, начал склоняться к ней. Его дыхание смешалось с её дыханием, мир сузился до точки между их губами, до стука двух сердец, выбивающих один на двоих ритм на руинах всех правил.
И в этот миг, в самой сердцевине наступившего века, Света увидела, как в его синих, бездонных глазах — глазах, в которых она уже видела отражение своего будущего поцелуя, — погасли последние свечи.
Не метафорично. Буквально.
Свет в зале не изменился, но отражение в его зрачках померкло, будто кто-то вылил в них чернила. Его зрачки расширились, поглощая радужку, и в них не было ничего. Ни её лица, ни зала. Только пустота. Новый, незнакомый ужас, холоднее и глубже всякой паники, сковал его черты. Он не отпрянул — он застыл, парализованный, и его рука сама разжалась, выпуская её талию.
— Смотрите... — не его голос, а всего лишь выдох, полный священного трепета, вырвался из его губ. Он медленно, как во сне, поднял руку и указал за её спину. — Небо...
Света обернулась.
Огромные витражные окна, изображавшие подвиги древних королей, были обращены в ночь. И на том месте, где должен был быть бархатный, усыпанный звездами купол небес, зияла пустота.
Это была не тьма. Не просто отсутствие света. Это было ничто. Оно не было черным, белым или серым. Оно было отсутствием всего, даже самого понятия цвета. Оно поглощало свет свечей, искажая перспективу, словно в стекле окна зияла дыра в не-существование.
Оно поглощало не только свет, но и звук. Гул голосов, доносившийся с площади, внезапно оборвался, словно кто-то захлопнул дверь в соседней комнате. Воздух в зале стал тяжелым и вязким, им стало трудно дышать, будто сама атмосфера сгущалась, пытаясь противостоять вакууму за стеклом. Оттуда, из провала, не дуло холодом — оттуда не дуло ничем, это было хуже, это было полное отсутствие температуры, движения, жизни. Через этот провал были видны очертания дальних башен замка, но они казались плоскими, нарисованными, лишенными объема и жизни. И самое ужасное — этот провал медленно, но неуклонно расширялся, поглощая звезду за звездой.
Тишина в зале была настолько полной, что слышалось, как потрескивают свечи. Один из музыкантов, не отрывая оцепеневших пальцев от струн лютни, издавал тихий, прерывистый писк.
Эта тишина имела свою геометрию. Она была не отсутствием звука, а его отрицанием. Она была конусом, исходящим от того провала в небе, и внутри этого конуса законы физики начинали давать сбой. Света наблюдала, как пламя ближайшей к окну свечи не колебалось, а застыло, вытянувшись в тонкую, неподвижную иглу из жёлтого воска. Брызги шампанского, вылетевшие из опрокинутого бокала, зависли в воздухе, как россыпь стеклянных бусин. Время текло с чудовищной замедленностью, будто само
