О Богах и золоте - Дженьюари Белл

мы празднуем. Знай это, Кири, жизнь всегда стоит празднования. Мы не должны съеживаться перед лицом тьмы, а встречать ее с надеждой. — С этими словами она бросает на меня многозначительный взгляд и выпорхнув из комнаты, зовя свою дочь.

Оставляя меня наедине с женщиной, которой я отчаянно желаю.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты избегал меня, — ровным голосом говорит Кири, скрещивая руки и аккуратно преграждая мне выход.

— Нет, — говорю я.

— Ложь, — говорит она. — Ты знал, что я чувствую вкус лжи? То есть лжи. — Она склоняет голову, разглядывая меня долгое мгновение. — Я волнуюсь.

— Я защищу тебя, — говорю я ей, делая шаг к ней, притягиваемый к ней.

Ее выражение лица напрягается.

— Как в прошлый раз?

— Кири…

— Нет, — она поднимает руку, затем облизывает губы. Сырая уязвимость сияет в ее зеленых глазах.

— Не надо было этого говорить. Я понимаю, почему ты это сделал.

Но она не собирается отпускать это в ближайшее время.

Я и не ожидаю.

— Я должен быть благодарен за каждую крошку внимания, которое ты мне уделяешь, — рычу я, и поводок самоконтроля, который я так туго натягивал, наконец лопается. — Я не должен требовать больше и больше. Я должен знать лучше, чем продолжать выпрашивать это у тебя.

Мои руки ложатся на ее бедра, и я притягиваю ее к своему телу.

— Этого никогда не будет достаточно, Кири. Единственное, что может утолить мою изысканную потребность в тебе, — это все твое сердце.

— Ты заставил меня сказать, что я твоя, — говорит она, в ее голосе слышится сардоническая нотка. — Чего еще ты хочешь?

— Ты сводишь меня с ума, блядь, — говорю я ей. — И теперь ты говоришь мне, что наше время может быть еще более ограниченным, и я чувствую, что готов вылезти из собственной кожи от потребности обладать тобой, быть внутри тебя, быть единым с тобой.

— Только это для тебя важно, Меч? — Она многозначительно опускает взгляд на мой член, и я стискиваю зубы, когда ее руки обхватывают его.

Она пахнет солнечным светом и весенней травой, самой жизнью.

Ее рука сжимает мой член под штанами, и я рычу от животного удовлетворения — пока не чувствую острые ногти сквозь ткань.

Мои глаза расширяются.

— Ты просто хочешь трахать меня как свою пару? А? — Гнев ясен в ее глазах сейчас, и я мысленно проклинаю себя за такую глупость.

— Я хочу каждый кусочек тебя, Кири. — Слова вырываются из меня, и я щурюсь.

Если она может чувствовать вкус моей лжи, то она узнает мою правду.

Огонь вспыхивает в ее глазах.

— Тогда веди себя соответственно, — говорит она.

Я двигаюсь, прежде чем могу приказать себе остановиться, мои пальцы обхватывают затылок, мой рот находит ее.

Она на вкус даже лучше, чем пахнет, и когда она стонет, любой контроль, который, как я думал, имел над собой, исчезает.

Зубы впиваются в мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы медный привкус крови омыл мой язык.

Я ругаюсь, отстраняясь от нее.

— Я понимаю, Арек. Хракан, Меч, как бы ты ни хотел, чтобы я тебя называла, в зависимости от гребаного дня недели. Я понимаю, что ты думаешь, что я принадлежу тебе, потому что мы пара. И ты показал, что все, что это для тебя значит, — что мое тело принадлежит тебе.

Я провожу пальцем по больному месту на губе, оно уже заживает.

— Ты моя, — говорю я рыком, когда становится ясно, что она ждет какого-то ответа.

— Так вот и все, да? Мое тело — твое, чтобы делать с ним, что пожелаешь, а на остальную часть меня тебе плевать? — Мышца подергивается у нее на виске, и я понимаю, слишком поздно, что облажался.

— Нет, богами, Кири. — Слова взрываются из меня, и мои кулаки сжимаются.

— Я хочу всю тебя.

Я приближаюсь к ней, замечая быстрое вздымание и опускание ее груди, легкую испарину на лбу, смешанную со слоем пыли.

— Я хочу каждый кусочек тебя. Каждую гребаную улыбку, каждый смех и саркастическое замечание. — Моя рука ложится на ее шею, и я притягиваю ее ближе, склоняя свою голову к ее.

Ее губы слегка приоткрываются, и мой взгляд падает на них.

— Я хочу каждый поцелуй, каждый вздох и каждый сладкий крик удовольствия, который я могу вырвать у тебя. Я хочу твой огонь, и твой гнев, и твою любовь, и твою доброту, потому что, Кири, ты — единственная женщина для меня. Ты взяла все, что я когда-либо хотел, и сделала это намного лучше, потому что это ты.

Мой голос срывается.

Она делает судорожный вдох, ее глаза наполняются слезами.

Слезами, которые вызвал я, снова.

— Я хочу твои слезы, Кири. — Мой взгляд мечется между ее глазами, пытаясь убедить ее, нуждаясь в том, чтобы она поняла, поверила. — Я хочу каждый недостаток, который делает тебя такой идеально тобой. Я хочу, чтобы ты впустила меня и поняла, что я причинил тебе боль только потому, что это был единственный гребаный способ сохранить тебе жизнь. И это — это будет величайшим сожалением долгой жизни, полной сожалений. Но не о тебе. Не о том, что сохранил тебе жизнь, что оставил тебя здесь. — Я наклоняю голову к ней, вдыхая ее запах, восхитительную, вызывающую зависимость сладость ее кожи. — Я никогда не буду жалеть ни о чем другом в тебе, даже о твоей ненависти, потому что это значит, что ты была у меня, что я любил тебя, даже если моя любовь была эгоистичной.

Ее горло дергается, и одна слеза скатывается по ее щеке, прорезая дорожку в грязи.

Я провожу большим пальцем по слезе, по созвездию веснушек на ее скуле, нуждаясь в том, чтобы она поняла, как я себя чувствую. Нуждаясь в ней рядом, здесь, не падающей в ту яму депрессии, из которой она только что выбралась.

— Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо знал, — говорю я ей, и хотя я хочу поцеловать ее, мне нужно, чтобы она поверила, что я хочу большего, чем просто ее тело. Так многого больше. — Ты — сама жизнь, Кири, со всеми ее сложностями и болью. Ты — свет для моей тьмы, и я жажду тебя, как цветок жаждет солнца.

Затем ее руки обвивают мою талию, притягивая меня крепко, и я боюсь дышать слишком глубоко, боюсь спугнуть ее.

— Я тоже это чувствую. — Она выдавливает слова, ее грудь вздымается, когда она глубоко вдыхает. — Я чувствую связь между нами, и мне страшно, Меч. Хракан. Тьфу.

Она машет рукой, пытаясь отмахнуться от своего замешательства по поводу моих многочисленных имен.