Душа на замену - Рада Теплинская
Его взгляд, холодный как лёд, пронзил Лиссию, задержавшись на ней с угрожающей силой. Его голос, ставший теперь леденящим шёпотом, в котором было больше угрозы, чем в крике, подтвердил:
— Полагаю, ты помнишь наш предыдущий разговор и воздержишься от любых… неосмотрительных поступков.
Невысказанное предупреждение прозвучало как суровое напоминание о том, что он держит нас на коротком поводке.
В моей голове хлынул поток невысказанных ругательств, столь же ярких, сколь и вульгарных. Его наглость и плохо завуалированная угроза разожгли во мне искру дерзкой ярости. Не оглянувшись, не сказав ни слова на прощание — или хотя бы в знак благодарности, — я развернулась на каблуках и зашагал прямиком в манящий сад.
«Сад» на самом деле представлял собой великолепный раскидистый парк, который больше тяготел к необузданному величию, чем к ухоженной аккуратности. Воздух сам по себе был настоящим откровением — чистый, свежий и почти ощутимый, что резко контрастировало с удушающей атмосферой внутри поместья. Он был наполнен ароматом зелени, зарождающейся жизни, без едкого привкуса дыма или сажи. Мои лёгкие наполняли лишь чистые, пьянящие ароматы свежих листьев, влажной земли, свежескошенной травы и цветущих растений. Извилистые тропинки, одни из которых купались в тёплых лучах утреннего солнца, а другие скрывались в прохладной, пятнистой тени под замысловатыми кронами древних высоких деревьев, манили к себе.
На драгоценную, украденную у времени минуту удушающая тяжесть моей амнезии, леденящие душу угрозы Виллема и сбивающая с толку неопределённость моего положения отошли на второй план. Я шла, дышала и просто существовала, позволяя чистой, безудержной красоте вокруг меня поглотить меня.
В конце концов, когда величественное поместье превратилось в далёкий силуэт, мой тактический склад ума начал возвращаться. Это был мой шанс. Мне нужно было найти укромное местечко, оазис уединения, где я могла бы аккуратно выведать информацию у Лиссии. В просторном парке было много скамеек и уединённых беседок. Заметив одну из них, почти полностью скрытую пышной завесой плюща — идеальным укрытием от посторонних глаз и ушей, — я притворилась, что внезапно устала. Со вздохом, который прозвучал убедительно искренне, я мягко подтолкнул Лиссию к этим зелёным объятиям.
Опустившись на прохладную каменную скамью, я прислонилась спиной к крепкой, увитой плющом стене беседки и украдкой наблюдала за Лиссией сквозь полуопущенные ресницы. Возможно, мне хотелось верить в то, что она вот-вот сорвётся, но её молчание было похоже на хрупкую плотину. Она ёрзала, сложив руки на коленях, и бросала на меня быстрые взгляды, словно искала разрешения или возможности высказаться.
Выждав ещё несколько тщательно отмеренных мгновений, чтобы тишина воцарилась вокруг, я медленно открыла глаза и встретилась с ней взглядом, в котором, как я надеялась, читались мягкое понимание и искренняя мольба. Мой голос, намеренно тихий, едва громче шёпота, звучал умоляюще.
— Лиссия, — начала я, — я знаю, что Льер запретил тебе говорить, и я действительно понимаю, чем это чревато… но эта амнезия, эта пустота — это невыносимое бремя. Не могла бы ты просто рассказать мне то, что я должна знать? О Льере Виллеме, его семье… обо всём, что могло бы пролить хоть немного света?
Мои тщательно подобранные слова прорвали плотину. Теперь стало ясно, как отчаянно Лиссия пыталась сохранить свои секреты, как давило на неё бремя молчания. Наше общее прошлое, каким бы оно ни было, казалось, связывало нас гораздо сильнее, чем моя нынешняя роль «подопечной» Виллема, страдающей амнезией.
Её голос, хриплый и сдавленный от эмоций, едва можно было расслышать.
— Нори, — начала она, и в её глазах заблестели слёзы, — это… так тяжело видеть тебя такой.
Из её груди вырвалось тихое, душераздирающее всхлипывание, и ей пришлось с трудом сглотнуть, прежде чем она смогла продолжить.
— Твой опекун, Льер Виллем… и его брат, Льер Вендал… оба женаты на Льере Бирель. Льеры Бирель и Вендал вместе со своими сыновьями — Элладаном, Долгрином и Мердоком — уехали в столицу сразу после того, как ты заболела. Их отъезд был на удивление внезапным, они уехали почти сразу после того, как ты заболела, и их не ждут обратно по крайней мере три месяца. — Голос Лисии понизился до заговорщического шёпота. — Теперь я понимаю… их намеренно отослали. Всё это было сделано для того, чтобы скрыть истинную тяжесть твоей болезни. Даже большинство слуг уволили, оставив только кухарку, горстку служанок и меня, потому что у меня нет семьи и мне некуда идти. А работы было так много… так много нужно было скрывать.
Она продолжила, и в её глазах мелькнули страх и вызов:
— Из твоей старой комнаты всё было вынесено и сожжено. Всё до последней вещички. Но… но мне удалось спрятать и сохранить кое-что. Я просто не знаю, как отдать это тебе так, чтобы Льер не увидел. Он был бы в ярости, в настоящей ярости.
Лиссия сделала паузу, словно собираясь с духом, прежде чем углубиться в моё туманное прошлое.
— С того дня, как я пришла сюда работать, ты всегда была скорее служанкой, чем подопечной. Мы часто убирались в комнатах вместе, прислуживая сыновьям Льера. Потом, когда тебе исполнилось шестнадцать и «знак жизни» — метка твоего дракона, твоё пробуждение — так и не появился, Льер Виллем пришёл в ярость, и это было ужасно. Он постоянно срывал на тебе своё дурное настроение, его разочарование было подобно хлысту. Тем не менее он цеплялся за призрачную надежду, что твоя драконья сущность всё же проявится, но не ради тебя, а для того, чтобы он мог либо продать тебя тому, кто больше заплатит, либо, что ещё хуже, отдать тебя в качестве «игрушки» своему сыну Мердоку. Когда эти надежды окончательно угасли, его планы в отношении тебя изменились. Тебя спасло, как мы думали, внезапное предложение от Льера Айрела. Мердок, в частности, был в ярости. Он яростно спорил с отцом по этому поводу, требуя, чтобы ты осталась.
17
Её голос зазвучал напряжённо, а брови нахмурились в замешательстве.
— Я… я не знаю, что на самом деле произошло, Нори. Но на следующий день ты тяжело заболела. Тебя перевели из твоей старой скромной комнаты в гостевые покои — туда, куда тебя раньше не пускали. Среди немногих вещей, которые мне удалось спасти от огня, была толстая тетрадь. Я не умею читать, но… может быть, она что-то расскажет тебе.
Меня захлестнула волна глубокой благодарности, согревшая меня в противовес холоду, исходящему от угроз Виллема. Мой разум, теперь острый и сосредоточенный, сразу же зацепился за «толстую тетрадь». Вот он — ключ. Мне нужно было заполучить
