Фатум - Азура Хелиантус
Химена резко побледнела. — Люди, которые обменяли душу на сделку с дьяволом?
— Что такое, тебя это ужасает? — Розовые губы Рутениса сжались в жесткую линию. В этот миг он весь буквально сочился агрессией.
Мне показалось, что эта тема задела его за живое, но я решила не расспрашивать дальше, чтобы не совать нос в дела, которые меня не касаются.
— Да, Химена, некоторые люди продают свои души Никетасу — делают это, чтобы что-то получить. Взамен они обречены стать демонами и служить своему боссу. После смерти они, естественно, не смогут попасть в Рай, а закончат в Аду.
— Никетас? — Она нахмурилась.
— Так зовут того, кто занимается искушением людей, и в дураках всегда остаются именно они. Никетас работает барменом по всему миру, у него нет постоянного дома. — Рутенис скрестил руки на груди и отрезал: — Выезжаем завтра утром. На рассвете.
Уладив последние детали, мы разошлись, и я наконец отправилась в горячий душ, чтобы смыть усталость после пробежки и, прежде всего, после боя с ламией.
На мне было не так уж много крови, но я чувствовала себя грязной — так я чувствовала себя уже много лет после каждой смерти, ложившейся на мои плечи.
Я знала, что поступаю правильно, наказывая лишь тех, кто этого заслуживал, но в конце каждого дня всё равно ощущала болезненное чувство вины, давившее на желудок.
Я открыла дверь в ванную без стука, и меня обдало густым облаком пара.
— Если бы ты сказала заранее, что хочешь в душ, я бы тебя подождал.
Данталиан сопроводил фразу одной из своих привычных плотоядных ухмылок. Он вытирал вороновые волосы белым полотенцем. Он преодолел ничтожное расстояние между нами и склонил лицо к моему. Капля воды сорвалась с пряди и упала мне на щеку.
Это было похоже на слезу.
— Вдвоем в душе всегда лучше, разве нет?
— А вот на хер лучше идти в одиночестве.
Мой взгляд упал слишком низко — туда, где четкая «линия Аполлона» на его бедрах исчезала под другим полотенцем, обернутым вокруг узкой талии.
Я наблюдала, как еще одна маленькая капля воды скатилась по его шее, прошла через широкую грудь и живот, чтобы замереть и впитаться в ткань полотенца. Если бы я подняла глаза, то наверняка увидела бы на его лице самодовольную ухмылку, поэтому, игнорируя приятный, но смущающий жар внизу живота, я отвернула голову, чтобы избежать встречи с его глазами. — Там, куда я тебя послала, довольно людно. Так что шевели поршнями, — добавила я с неприязнью.
Он рассмеялся, запрокинув голову и слегка отстранившись, что позволило мне снова начать дышать. К сожалению, он тут же сократил созданную дистанцию, упершись рукой в мрамор раковины у меня за спиной, фактически зажав меня, и намеренно коснулся пальцем участка голой кожи между моими леггинсами и топом.
Он медленно провел пальцем, вызывая у меня гусиную кожу и приятную дрожь, которая мгновенно заставила замолчать мой мечущийся разум.
До этого момента он не переставал орать: «Беги, беги, беги», а теперь не мог выкрикнуть ничего, кроме: «Останься, останься, останься». То, что он со мной вытворял, было необъяснимо и не поддавалось контролю.
Вот почему я не могла его выносить.
Если я не могла что-то приручить, я начинала это ненавидеть.
— Есть одна вещь, которую мне стоит сделать поскорее, но она совсем иного рода. Я думаю об этом с того самого раза, когда впервые увидел, как ты ешь этот чертов салат, — прошептал он у моих приоткрытых губ.
— Знаешь, я подумала о том же.
Он улыбнулся, явно заинтригованный. — Что-то мне подсказывает, что мы имеем в виду разные вещи.
— О, неужели ты не собираешься драть нам задницы друг другу до тех пор, пока в живых не останется только один?
Я выдала презрительную улыбку, которая тут же погасла, словно огонь под водой, когда его язык коснулся кожи на стыке челюсти и шеи. Желудок провалился куда-то вниз, а сердце, наоборот, подпрыгнуло к горлу.
Но какого черта я так реагирую?
Действуя инстинктивно под влиянием бесконтрольных эмоций, я резко вскинула ногу и ударила его коленом в пах. Я не вкладывала чрезмерную силу, но её хватило, чтобы он схватился руками за пострадавшее место. Он отшатнулся от меня на пару метров.
— Ты усвоишь, что единственный случай, когда я позволю тебе прикасаться ко мне — это когда я сама об этом попрошу. — Я помогла ему подняться, хотя вспышки боли чувствовали мы оба, и вытолкнула его из ванной, швырнув ему в грудь его же одежду. Я захлопнула дверь перед его носом с громким стуком. Навострив уши, я услышала, как он выругался на латыни, а затем ушел.
Я приняла это за добрый знак и разделась, бросив вещи в корзину для белья, чтобы забраться в душ. Я повернула ручку, пустив максимально горячую воду, наслаждаясь кипятком, который расслаблял напряженные мышцы, и намылила волосы круговыми движениями, отпуская мысли.
Я подумала, что мне повезло не иметь лишней растительности на теле и не тратить время на весь этот процесс. Не то чтобы это было обязательно, каждый выбирал для себя, но я была из тех, кому важен уход за собой.
Всё, что я делала со своим телом — от накрашенных ногтей до длинных ресниц, от макияжа до высоких каблуков, — или со своим разумом, от времени за книгами до отказа от мимолетных интрижек, я делала исключительно ради собственного внутреннего покоя.
Мужское мнение, если оно и существовало, всегда шло вторым после моего собственного.
Если честно, идея иметь под боком одного и того же мужчину меня не особо радовала — возможно, потому, что у меня никогда не было перед глазами примера любви, который заставил бы меня поверить в это чувство, столь обсуждаемое и вожделенное большинством существ. Я привыкла, что меня желают только за внешность, и меня это устраивало. В конце концов, я не могла тосковать по тому, чего у меня никогда не было.
Мои родители очень любили друг друга, и наверняка их любовь всё еще существовала, но с тех пор, как мать умерла, я поняла истинный смысл фразы «ничто не вечно». Она всегда говорила мне в те немногие годы, когда я успела насладиться её присутствием до её ухода, что в день, когда я найду свой фатум, я также пойму: риск почувствовать
